-- Вы вправду говорите?
-- Ведь я же тебя предупреждал, что собираюсь серьезно поговорить с тобой.
-- Если вы говорите серьезно, -- ответила Гретхен, -- так я отвечу вам серьезно. Ну так вот: если бы за меня посватались, я бы отказала.
-- Почему же так?
-- Вы спрашиваете почему, г-н пастор? Прежде всего потому, что моя мать, когда вы ее крестили, посвятила меня Деве Марии.
-- Это было против моего желания и против нашей религии, Гретхен. Кроме того, этот обет был дан ею, а не тобой, и потому он тебя ни к чему не обязывает. Так что, если у тебя нет никаких других причин...
-- Нет, г-н пастор, есть и другие. Я не хочу никогда ни от кого зависеть. Никогда у меня не было никакой крыши над головой и никакой воли над моей волей. Выйди я замуж, мне надо будет покинуть своих коз, свою траву, свой лес, свои скалы, придется жить в деревне, ходить по улицам, жить в домах. Мне и без того не хочется сидеть в комнатах зимой. По праздникам мне душно и тесно в таких одеждах, как эта. Ах, г-н пастор, если бы вы когда-нибудь проводили летние ночи так, как я, на вольном воздухе, под звездами, на постели из мха и цветов, которую каждый день перестилает сам господь бог! Знаете, есть такие монахи, которые на всю жизнь запираются в монастырях и кельях... А мой монастырь -- лес. Я так и останусь лесной монашенкой. Я себя посвящу уединению и Деве Марии. Я не хочу принадлежать мужчине. Теперь я иду, куда хочу, делаю, что нравится, а замуж выйду, придется делать то, что муж скажет. Вы скажете мне на это, что я гордая. А я просто питаю отвращение к жизни на миру, который гадит и пачкает все, к чему прикасается. Этому меня, должно быть, научили мои милые цветочки, я видела, как они умирают, когда их выдернут из родной почвы или затопчут. Вот от этого-то я и не хочу, чтобы меня кто-нибудь трогал. Мне кажется, что я от этого тоже умру. Знаете, г-н пастор, моя мать дала свой обет не из самолюбия, а из материнской любви ко мне. Она хотела этим не грехи свои искупить, а сделала это, вспоминая свои страдания. Любовь мужчины унизительна и жестока. Молодые лошади, еще не знающие узды, убегают, когда к ним подходят. Я тоже, как дикая лошадь, не хочу, чтобы меня взнуздали.
Все это было сказано девушкой с таким гордым и решительным видом, с таким диким и несокрушимым целомудрием, что Самуил невольно перевел на нее свой пылающий взгляд. Его покорила эта очаровательная и необузданная девственность. Он смотрел на нее в упор.
-- Ну, а если бы за тебя посватался не простой крестьянин, а человек высшего происхождения? Если бы, например, я захотел бы на тебе жениться?
-- Вы? -- проговорила она, как бы колеблясь дать ответ.