Часовые приняли его за придворного курьера и пропустили.
Барраба въехал во дворец так же, как в город.
Уже не в первый раз, как известно, достойный лейтенант Ковиньяка имел честь являться к принцессе Конде. Он спрыгнул с лошади и, зная дорогу, поспешно взбежал по лестнице, пробился сквозь испуганных лакеев до внутренних апартаментов. Тут он остановился, потому что увидел принцессу и перед нею другую даму на коленях.
-- Ваше величество! Сжальтесь, ради Бога! -- говорила она.
-- Клара, -- отвечала принцесса, -- оставь меня, будь рассудительна, вспомни, что мы отказались быть женщинами, как отказались от женского платья: мы лейтенанты принца и должны покоряться только политическому рассчету.
-- Ах, ваше высочество! -- вскричала Клара. -- Для меня нет уже политических партий, нет политических рассчетов, нет никакого мнения. У меня только он один, которого предают смерти. Когда он умрет, у меня уже ничего не будет, останется одно утешение -- смерть...
-- Клара, дитя мое, я уже сказала тебе, что невозможно исполнить твоей просьбы, -- отвечала принцесса. -- Они убили у нас Ришона. Если мы не отплатим им тем же, то мы обесчещены.
-- О, ваше высочество! Какое бесчестие в помиловании? Какое бесчестие пользоваться правом, предоставленным только владыкам земным? Скажите одно слово, одно! Он ждет, несчастный.
-- Но ты с ума сошла, Клара. Я говорю тебе, что это невозможно.
-- Но я сказала ему, что он спасен. Показала ему акт прощения, подписанный вашей рукою, уверила его, что ворочусь с подтверждением этой милости.