-- Мое мнение, -- отвечал Гито, -- состоит в том, что этого плута Брусселя надо отдать живого или мертвого.
-- Г-н коадъютор, -- продолжал Мазарини, -- а вы что скажете о предложении г-на Гито?
-- Я думаю, г-н кардинал, -- пошел в атаку Гонди, -- что во мнении капитан есть и хорошая и худая стороны. Я думаю, нужно возвратить Брусселя, но живым, а не мертвым!
-- Возвратить! -- воскликнула королева. -- Возвратить Брусселя этим канальям, которые его требуют? Нет, я лучше соглашусь задушить его собственными руками и не только его, прибавила она, протянув руки к коадъютору, -- но и тех, кто...
При этой выходке кардинал наклонился к уху королевы, и она опустила руки, слегка улыбнувшись.
-- Как это глупо, -- сказала она, -- что я так разгорячилась. Простите меня, г-н коадъютор!
В это время вошел гражданский губернатор Парижа г-н Дре д'Обре с такой смертной бледностью на лице, что, как говорил потом коадъютор, в итальянском театре не представляют страх так хорошо и наивно, и стал рассказывать о том, что с ним произошло по дороге от его дома до Пале Рояля -- об угрозах мятежников и о том, что, по его мнению, этот день не пройдет без всеобщего восстания в городе. Страх заразителен, ужас губернатора, выражавшийся в его бледности, телодвижениях и дрожащем голосе, овладел присутствующими. Мятежная толпа представилась грозным зрелищем уже не только кардиналу, но и королеве. Тут все пришли к выводу, что дело требует серьезного рассмотрения, составили наскоро Совет, в котором каждому было предложено высказать свое мнение.
Коадъютор, маршалы Вильруа и ла Мейльере поддержали предложение Гито освободить Брусселя; к ним присоединился и Мазарини, но прибавил, что вернуть советника ранее завтрашнего утра нельзя, поскольку он находится уже достаточно далеко от Парижа. Понятно, что этим кардинал
Хотел выиграть время -- если народ не перестанет бунтовать, ему отдадут Брусселя, но ежели он рассеется, можно будет, конечно, принять более крутые меры к обузданию его и одновременно забыть об обещании. Кроме того, Мазарини предложил коадъютору самому сообщить народу это доброе известие, поскольку от него народ примет это лучше, как от своего некоторым образом депутата. Коадъютор, однако, ясно видел расставляемые ему сети и потребовал письменного обещания, хотя такое было с его стороны дерзостью. Тогда ла Мейльере увел коадъютора под утверждения царедворцев, что слово королевы стоит больше всех письменных обещаний.
Однако не таково было мнение коадъютора, который понимал, что ему грозит потерять народную любовь, ибо он может стать орудием обмана. Он хотел было даже воротиться, но королева уже вышла, а Гастон Орлеанский, тихонько подталкивая его обеими руками, говорил самым ласковым голосом: