-- Что еще надобно от меня этой женщине?
Старая ла Бове, первая камер-юнгферша королевы, знала об этом браке, и Анна Австрийская вынуждена была угождать ей во всем. Немудрено, что большое влияние г-жи Бове было предметом удивления придворных.
Послушайте, что пишет о ней Данжо, человек официальный, так сказать "Монитор" того времени:
"Это была женщина, которую самые знатные вельможи долгое время уважали и которая несмотря на то, что была уже старой, весьма некрасивой, продолжала время от времени появляться при дворе в великолепном наряде, словно великосветская модница, и была принимаема с почтением до самой смерти".
Прибавим, что ла Бове была не только наперсницей королевы-матери, но и первой любовницей короля Луи XIV.
Мазарини, несмотря на опору в королеве, причины которой скоро стали известны не только при дворе, но и в городе, что доказывают современные памфлеты, в особенности те, что известны под названиями "La pure verite cachee", "Qu as-tu vu a la cour?" и "La vieille amoureuse", хотел найти себе и другие опоры.
Два принца, как мы уже сказали, заняли свои места при дворе: герцог Орлеанский, если не старый, то по крайней мере утративший в бесполезных заговорах свои силы и принц Конде, молодой, прославившийся победами над неприятелем и мирным договором, который вскоре должен был подписан. Надо было выбрать между ними и Мазарини не колебался, предпочтя принца Конде. Это обнаружилось, когда герцог Орлеанский ходатайствовал о пожаловании своему фавориту аббату ла Ривьеру кардинальского сана, в то время как Мазарини просил его для принца Конти, брата принца Конде. Герцог Орлеанский остался этим очень недоволен, начал шуметь, кричать, сердиться, даже угрожать, но всем было известно, что Гастон всегда был более опасен для своих друзей, нежели врагов.
Два новых события еще более усилили влияние принца Конде при дворе -- возвращение, по совету принца, короля из Рюэля в Париж и известие о мире, заключенном с Австрией, после чего "Французская газета" объявила, что "французы могут впредь спокойно поить своих лошадей в Рейне". Из этого видно, что граница по Рейну -- этой естественной границе Франции -- уже тогда составляла спорный вопрос между империей и Францией.
Между тем, Луи XIV подрастал и показывал себя тем, кем должен был стать со временем. Когда ему сообщили о победе над австрийцами при Лане, он с иронией сказал:
-- Ага! Вот это уже не заставит смеяться г-д членов парламента!