В это время стало известно, что королевские войска заняли Шарантон. Д'Эльбеф был так занят защитой себя самого, что и не думал о защите Парижа. Эта оплошность была для него весьма некстати тогда, когда по рукам ходили копии его письма к аббату Ривьеру. Легко можно догадаться, что коадъютор не преминул извлечь для себя пользу из этого обстоятельства, тихо всякому говоря, что ежели ищут доказательства согласия д'Эльбефа с двором, то оно налицо.
В полночь герцог Лонгвиль и маршал ла Мотт-Худанкур зашли за коадъютором и все трое отправились к герцогу Буйонскому, который еще ни в чем не принимал участия и был в постели по причине подагры. Поначалу герцог колебался, но когда коадъютор объяснил свой план, принял его сторону. В продолжение совещания все занятия на следующий день были распределены, и заговорщики разошлись по своим домам.
На другой день, 1 1 января, в 10 утра принц Конти, герцог Лонгвиль и коадъютор выехали из отеля Лонгвиль в парадной карете герцогини. Коадъютор сидел у дверец кареты, дабы все могли его видеть -- по крикам народа можно было узнать о перемене, которая, благодаря стараниям приходских священников и квартальных офицеров, совершилась в народе. Крики "Да здравствует принц Конти!" раздавались со всех сторон и так как к стихам триолета придумали и мотив, то в народе уже распевали его с продолжением:
Д'Эльбеф и сыновья храбрятся
На Королевской площади.
Ужасно чванятся, гордятся,
Д'Эльбеф и сыновья храбрятся.
Случись же им с врагом сражаться,
То храбрости от них не жди;
Д'Эльбеф и сыновья храбрятся