До чина капитана кавалерии, и то по протекции герцога Вандома. Что касается дочери Луи XIV, то она, к несчастью, знала тайну своего рождения; она была высокого роста и хорошо сложена, очень походя на короля, каковое сходство было причиной запрещения выходить из своей деревни, в которой она и умерла в возрасте 36 лет, завидуя своим законным трем сестрам. У нее были дети, подобно ей угасшие в неизвестности.
Мазарини не ошибся, это развлечение совершенно исцелило короля от любви к м-ль д'Аржанкур и он зажил по-прежнему, предаваясь удовольствиям и не обращая особенного внимания на Марию Манчини, о которой нельзя сказать того же. Вид молодого, прекрасного короля возбуждал в ней чувство, на почтение мало походившее, "ибо, -- как говорила о ней ее сестра, если верить запискам Сен-Реаля, -- ее не страшило величие короля, и как она ни была в него влюблена, она всегда очень свободно с ним разговаривала, а однажды во время прогулки, заметив вдали одного придворного, имевшего некоторое сходство с королем, она подбежала и сказала: "Ах, это вы, мой бедный государь!" -- Придворный обернулся, приведя Марию в смущение".
Чувство это, которое поощрял Мазарини, вскоре сделалось всем известным, в том числе королю. Поначалу он, казалось, посмеивался, но мало-помалу начал обращать взор на ту, которой внушил любовь -- кому, в конце концов, не приятно быть любимым! На первых порах Луи XIV был только признателен Марии за чувство, которое она обнаружила так явно, но, сблизившись с ней, заметил, что если природа не расщедрилась на физическую красоту, то наградила красивой душой. Вообще, Мария Манчини была прелестна, мило разговаривала и, казалось, любила короля всем сердцем.
Одновременно кардинал деятельно занимался тем, что должно было поразить эту любовь его племянницы -- подготовкой бракосочетания короля. Королю представлялись многие партии, и во-первых, принцесса де Монпансье, которую по молодости ее сестер, родившихся от второго брака ее отца, называли la grande mademoiselle. Выйти замуж за короля было самым большим желанием принцессы, и войну она вела с единственной целью -- заставить короля на ней жениться, а во время владычества в Орлеане, когда Анна Австрийская послала просить о позволении проехать через город, принцесса прямо сказала Лапорту:
-- Пусть назначат мне короля супругом и я сдам Орлеан!
Лапорт передал это королеве и та расхохоталась:
-- Хорошо! Тогда вместо того, чтобы проехать через этот город, мы проедем мимо! Король не по ее носу, хотя он у нее и очень длинный!
Ответ был груб и решителен, и с этого времени о принцессе, как о невесте короля, не говорилось, но когда Гастон снова вошел в милость при дворе, речь зашла о второй его дочери. Об этом союзе говорили, впрочем, только те, кто очень его желал, а кардинал не состоял в их числе и, не имея повода рассчитывать на дружбу с герцогом Орлеанским, не желал возрождать умирающее значение человека, который так часто был его противником. При дворе жила также английская принцесса Генриетта, когда-то маленькая девочка, с которой король не хотел танцевать, а теперь весьма привлекательная. Родившись на ступенях трона, она стала свидетельницей превращения этого трона в эшафот и жила теперь в изгнании, без денег, без власти, поскольку Кромвель господствовал в Англии. Итак, о Генриетте также не стоило думать.
С другой стороны, от Коменжа, бывшего посланником в Лиссабоне, пришло извещение, что заневестилась принцесса Португальская, что ее мать очень желает видеть ее королевой Франции и предлагает Коменжу большие деньги, если он сумеет склонить на это Мазарини. Коменж прислал портрет принцессы, но при дворе распространилось мнение, что портрет много лучше оригинала и короля может постигнуть разочарование.
В это же время занимались, и довольно серьезно, еще одной принцессой -- Маргаритой Савойской, племянницей английской королевы и двоюродной сестрой Генриетты. Люди, посвященные в тайны двора, знали, что все переговоры клонились лишь к тому, чтобы заставить испанского короля пойти на сближение с Францией. Отношения осложнялись тем обстоятельством, что очень желательному для Анны Австрийской и Мазарини союзу с Испанией препятствовала невозможность выдать инфантину Марию-Терезию, единственную дочь, следовательно, и наследницу испанской короны, за царствующего короля Франции. Однако испанская королева родила сына, и инфантина стала только высокородной принцессой, и Мазарини теперь не спускал глаз с Испании, или, точнее, с провинций Фландрии и Брабанта, которые он всегда пламенно желал присоединить к Франции.