Надо заметить, что добрая принцесса не отличалась умом, и когда по смерти Ришелье Гастон возвратился вместе с ней во Францию и когда их вновь венчали в Медоне, она утопала в слезах, ибо ей казалось, будто до сих пор она жила в смертном грехе. Тогда герцог, чтобы утешить жену, обратился к своему метрдотелю Сен-Реми:
-- Вы-то можете сказать, что я был женат на принцессе Лотарингской? -- На что тот ответил:
-- Да право, нет, я знал, что вы с ней спите каждую ночь, но не знал точно, женаты ли вы на ней.
В возрасте принцесса сделалась еще более тупоумной и приобрела странную привычку при появлении метрдотеля с жезлом и при его докладе, что стол готов, поспешно выходить в известное место, подобно тому, как это представляется в одной сцене известной комедии "Мнимый больной", где так охотно смеются. Однажды, когда она собралась идти, метрдотель Сен-Реми важно остановился среди комнаты и начал с большим вниманием осматривать свой жезл.
-- Что вы делаете, Сен-Реми? -- удивился Гастон.
-- Ваше высочество, -- отвечал метрдотель, -- я хочу узнать, не из ревеня ли или не из александрийского ли дерева мой жезл, поскольку как скоро он является перед герцогиней, то производит известное действие!
Смерть Гастона Орлеанского не только не произвела большого шума, но даже не возбудила почти никакого участия. Его не провожала дочь, с которой он был в тяжбе, его не оплакивал король, который с того времени, как начал понимать, "видел в нем своего врага, его не оплакивали и друзья, каждый из которых мог упрекнуть герцога в какой-нибудь измене.
Между тем, все внимание обращалось на великое событие, подготовленное мирным договором, что подписали Мазарини и Гаро.
Фронда заканчивалась как пьеса Мольера, который в это время обретал большую славу, -- женитьбой, поскольку Фронда и была чем-то вроде трагикомедии. Подчинение принца Конде власти короля также не привлекло особого внимания, хотя в политическом отношении и было событием важным. Принц Конде представлял собой последнего из мятежных вельмож, и торжество над ним Луи XIV было торжеством монарха над феодализмом. Это были не два человека, враждовавшие между собой, но два начала, из которых одно должно было исчезнуть навсегда.