-- Очень хорошо! -- ответил Пюйгилем. -- И если это так, то мне остается теперь только одно -- переломить свою шпагу, дабы не пришла опять охота служить государю, который не исполняет своего обещания! -- И, исполняя угрозу на деле, маркиз вынул свою шпагу, переломил на колене и бросил к ногам короля.

Гнев окрасил лицо Луи XIV как пламя, и он поднял на дерзкого свою трость, но одумался и, быстро подойдя к окну, открыл его и выбросил свою трость со словами: "О, нет! Пусть не скажут, что я ударил знатного человека!" И вышел.

На другой день Пюйгилема посадили в Бастилию, а артиллерия была вверена графу Люду. Однако маркиз имел на короля такое влияние, что в Бастилию приехал главный гардеробмейстер с предложением должности начальника телохранителей короля, оставленное герцогом Жевром, который купил у графа Люда его должность обер-камергера. Пюйгилем не вдруг согласился на это, однако все-таки принял предложение, вышел из Бастилии и отправился с поклоном к королю, дав присягу на новую должность и сдав драгунов. Недели через две все пошло по-старому, и маркиз получил еще и роту из дворян королевской гвардии, которой некогда командовал его отец, и одновременно был произведен в генерал-лейтенанты.

Мало того, мы уже говорили, что принцесса Монако была некоторое время любовницей короля, но не сообщили, что Пюйгилем прежде также пользовался ее благосклонностью, когда она была еще м-ль Граммон. Пюйгилем, любивший ее искренне, не мог этого простить, поэтому однажды, когда он, приехав в Сен-Клу, увидел ее высочество сидевшей прохлады ради на паркете вместе с принцессой Монако, ее гофмейстершей, он, расточая любезности, стал будто бы нечаянно, каблуком своего сапога на руку принцессы Монако, сделал на ней пируэт, поклонился принцессе и уехал.

Эта новая дерзость не имела никаких последствий то ли потому, что принцесса Монако ни словом об этом не обмолвилась, то ли король предпочел любимца прежней любовнице. Таким образом, Пюйгилем продолжал с успехом свои эксцентричности, как это назвали бы теперь, и вскоре простер свою смелость до того, что стал говорить о своей любви к принцессе де Монпансье, двоюродной сестре короля, и даже о намерении на ней жениться. Это дело было поважнее места фельдцейхмейстера, но к великому удивлению король согласился на то, чтобы какой-то гасконский дворянин стал ему двоюродным братом.

Этот брак непременно бы состоялся, если бы Пюйгилем по обыкновенному тщеславию не отложил бы свадьбы до того, чтобы сделать своему дому ливрею и не пожелал, чтобы его бракосочетание совершилось сразу же после королевской обедни. Это значило слишком полагаться на свою счастливую судьбу, и Пюйгилем был наказан. На этот раз уже не Лувуа противился королю, но брат короля и принц Конде заставили его взять назад свое согласие, однако, против всякого ожидания, Пюйгилем охотно пожертвовал этим знаменитым для него брачным союзом.

Поспешим объяснить, что Луи XIV вовсе не по дружбе к Пюйгилему или снисходительности к сестре согласился на этот мезальянс. Нет, человек, сказавший "Государство -- это я!", не имел таких слабостей, но имел следующий расчет: принцесса де Монпансье оставалась последним символом оппозиции, исчезнувшей Фронды, и если бы она вышла замуж за принца крови, то ее прошлое могло иметь значение в будущем, но выйдя за маркиза Пюйгилема герцога де Лозена, она осталась бы только богатейшей дамой во Франции.

В это время ушел со сцены один из тех, кто играл главные роли во Фронде. Мы говорим о генерал-адмирале Франции, герцоге де Бофоре. Он был послан Луи XIV на помощь Кандии, которую осаждали турки. Чтобы не поссориться с турецким султаном, французский король распорядился выставить на своих кораблях флаг его святейшества, и под командой де Бофора флот вышел из Тулона 5 июня 1669 года и при прекрасной погоде направился к Морее. Налетевший шквал переломил мачты на фрегате "Сирена", однако 17 июня эскадра благополучно встретила около Морейского мыса 14 венецианских кораблей с лошадьми, предназначенными для французской кавалерии. Подойдя к берегам Кипра, эскадра стала на рейде у стен города. Турки владели всем островом, кроме главного города. Прибыв к берегам этого, тогда еще принадлежавшего христианам острова, Ахмет-паша рассказал о его будущем покорении в притче. Бросив свою саблю на середину широкого ковра, он предложил:

-- Кто достанет мою саблю, не ступая на ковер?

Так как сабля лежала посередине, то никто и не пытался это сделать. Ахмет-паша начал сворачивать ковер, пока сабля не оказалась на таком расстоянии, что ее можно было достать рукой, и тут, взяв саблю, паша наступил ногой на ковер и сказал: