-- Потому что маркиз д'Эффиа это предвидел и отравил только чашку принцессы, из которой кроме нее никто не пил.
-- Как же он ее отравил?
-- Он натер ядом внутренние стенки чашки.
-- Да, -- сказал король, -- да, этим все объясняется. -- Потом, приняв еще более суровый вид, он спросил:
-- А брат мой знает ли что-нибудь об этом умысле?
-- Нет, государь, -- ответил Пюрнон, -- ни один из нас не был настолько глуп, чтобы сказать ему об этом. Он не был участником, иначе он погубил бы нас.
При этом ответе, пишет Сен-Симон, королю стало на душе легко, как человеку, освободившемуся от душивших его рук.
-- Богу все известно! -- сказал, наконец, король. -- Но можешь ли ты утверждать это абсолютно?
-- Я вам клянусь, государь! -- ответил Пюрнон. Тогда король, почти утешенный в потере принцессы мыслью, что его высочество не принимал во всем этом никакого участия, позвал де Бриссака и приказал вывести Пюрнона, дав полную свободу.
Смерть этой принцессы, дававшей тон двору и оставившей после себя воспоминание печальное и горестное, осталась без всякого отмщения, а, между тем, сохранившееся письмо г-на Монтегю лорду Арлингтону показывает, что его высочество, пользуясь своим влиянием, вскоре исходатайствовал своему любимцу не только прощение, но и возвращение ко двору.