Таким образом, была создана система гражданских и религиозных притеснении, преследующих протестанта от колыбели до гроба. В детстве у него нет училища, где он мог бы получить образование; в молодости он не находит никакой должности, не может быть ни торговцем, ни старшиной, ни врачом, ни адвокатом, ни даже сторожем. Он не имеет храма для молитвы, свобода его совести стеснена и он обязан прекратить молитву, если мимо движется католическая процессия; когда отмечается католический праздник, он обязан, скрывая чувства, в знак радости украшать по мере достатка свой дом. Если он получил от предков богатство, он не может поддержать его по недостатку общественного положения и гражданских прав, и богатство мало-помалу ускользает из его рук, переходя к католикам.
В старости протестант страдает перед смертью мыслью о том, что ежели он умрет в вере своих отцов, то его не похоронят вместе с ними, а его друзья не более строго определенного количества смогут проводить гроб только скрытно, ночью, словно нечистого. И если он в любом возрасте решит бежать из этой бесконечной враждебной страны, где ему не дозволяется ни родиться, ни жить, ни умереть, его объявят бунтовщиком, имущество отнимут в казну и ежели схватят, то наименьшим несчастьем будет тяжкий жребий гребца на галерах вместе с поджигателями и убийцами.
Мы воздаем всем по справедливости и указываем на то, что преследования начались ранее времени политического влияния г-жи де Ментенон, но не можем освободить ее, как и Луи XIV, от ответственности за гонения на протестантов.
В 1682 году Луи XIV, решив уже отменить Нантский эдикт, вызвал из Индии аббата Шелу и послал его в Менд в звании главного священника и инспектора миссий в Севеннах. Аббат Шела, младший в доме Ланглад, несмотря на воинственный дух, должен был стать служителем церкви, но живой, пылкий характер вел его навстречу опасностям, и, желая преодолевать препятствия и внушать почтение к вере, аббат избрал Церковь воинствующую, а полем сражения -- Индию. Молодой миссионер приехал в Пондишери в то самое время, когда король Сиама, впоследствии направивший посольство к Луи XIV, приказал умерщвлять миссионеров, слишком, по его мнению, горячо проповедовавших христианство в его государстве. Французским миссионерам было запрещено проникать в Сиам, но аббат Шела пренебрег этим и, побуждаемый своим воинственным духом, перешел границу; через три месяца он был схвачен и отвезен к губернатору Банкана. Началась мученическая жизнь аббата, принуждаемого к отречению от веры, но храбрый поборник имени Христа, отданный в руки палачей для пыток, перенес мучения с такой твердостью и мужеством, прославляя Спасителя, что палачи утомились и, изломав ему руки и ноги, покрыв его тело ранами и видя его в беспамятстве, решили, что упрямец умер. Аббата подвесили за руки на дереве при дороге как ужасный пример правосудия сиамского короля. При наступлении ночи один бедный сострадательный пария снял несчастного с дерева и привел его в чувство.
Наказание совершалось без тайны, официально, и узнав об этом французский посланник потребовал удовлетворения за смерть миссионера, так что король, довольный тем, что палачи так скоро утомились, послал изувеченного, но живого аббата к посланнику, который требовал выдачи трупа.
Этого-то аббата в предвидение бунтов, долженствовавших произойти после отмены Нантского эдикта, и послал Луи XIV в Севенны. Таким образом из преследуемого Шела стал преследователем, и будучи тверд в перенесении собственных мучений, он был вовсе не чувствителен к мукам других. Аббат не забыл о пытках в Сиаме, но сам став извергом, значительно расширил науку о пытках и не только пользовался виденными им в Индо-Китае машинами, но изобретал новые. С ужасом рассказывали о заостренных камышовых прутьях, которые этот ревнитель веры забивал под ногти жертв, о специальных клещах, которыми он вырывал бороды, брови и веки, о фитилях, обвиваемых вокруг пальцев и поджигаемых в виде канделябра о пяти светильниках, о подвижных ящиках, куда запирали пытаемого и вертели пока тот не лишался чувств, наконец, об изобретенных аббатом кандалах, в которых арестанты не могли ни сидеть, ни стоять.
Даже самые пламенные панегиристы этого аббата говорили о нем с некоторым страхом, и надо сказать, иногда он углублялся в собственное сердце, вспоминал, сколько раз применял к телу власть мучить и увечить, и тогда падал на колени и целыми часами оставался совершенно неподвижным, погруженным в размышления, так что если бы не падавший с чела пот, его можно было бы принять за статую над гробом. Таков был тот, кто при помощи правителя Лангедока де Бавиля и под покровительством Брольо должен был следить за исполнением ужасного декрета Луи XIV. 18 октября Луи XIV подписал отмену Нантского эдикта, представленную совету еще в апреле и утвержденную им в августе. По случаю этого акта король к своим известным девизам добавил новый: "Один закон при одном государе".
Мы еще увидим, чего стоило привести этот закон в исполнение.
Совершив богоугодное дело, г-жа де Ментенон решила, что теперь можно позаботиться о себе. После удаления маркизы де Монтеспан при дворе стало несколько скучно и однообразно. Именно в это время г-жа де Ментенон обрела свою власть над королем, чему, быть может, была обязана своему, непривычному для Луи XIV, сопротивлению. Другие женщины при первом слове любви отдавали свои сердца честолюбивому монарху, который и в любовных делах подражал отцу богов Зевсу, но г-жа де Ментенон на самые настоятельные просьбы и заманчивые обещания отвечала словами, под влиянием которых Луи XIV находился в продолжение оставшейся жизни: "Я боюсь ада и надеюсь на спасение". Тогда отец ла Шез, подкупленный новой фавориткой, осмелился предложить монарху, частенько жаловавшемуся на неодолимое сопротивление де Ментенон, вступить с ней в тайный брак, полагая это средством удовлетворить страсть короля и отчасти успокоить совесть его фаворитки. Луи XIV, однако, колебался.
Наконец, г-жа де Ментенон, в свою очередь признаваясь в борьбе, которую приходится выдерживать ее сердцу, объявила своему царственному поклоннику, что по примеру Лавальер и Монтеспан, хотя они и более ее виновны, удаляется от света и проведет остаток жизни в молитвах за спасение души монарха. Узнав об этом, герцог Мэнский со слезами на глазах пришел к королю и стал умолять не разлучать его с той, кто была ему истинной матерью, любившей его с такой нежностью, что он не в силах перенести разлуку с этой женщиной.