Две человека протестовали -- д'Агессо торжественно объявил, что такое противно законам и обычаям Франции, и парламент совершенно себя осрамил, приняв этот закон, а канцлер Поншартрен поступил еще энергичнее и пришел к королю отдать печати и объявить, что он не имеет права располагать короной, принадлежащей по законам королевства законным детям. Поншартрен сказал Луи XIV:
-- Я могу пожертвовать для своего короля жизнью, но не честью!
Луи XIV настаивал на том, чтобы канцлер взял обратно свои печати, но тот наотрез отказался, и злополучные печати были переданы Вуазену, приверженцу де Ментенон, который уже лет шесть занимал место Шамильяра, впавшего в немилость, причем не у короля, но у его морганатической жены.
Теперь герцог Мэнский под влиянием г-жи де Ментенон, пользуясь всеми правами законного принца, добивался того, чтобы король подписал духовное завещание, которым отнял бы право регентства у герцога Орлеанского и отдал ему. Новый канцлер Вуазен знал об этом желании герцога Мэнского, которое поддерживала и его покровительница, но существовало серьезное затруднение, состоявшее в том, как произнести перед королем, так долго мнившим себя некоторым божеством, слова "духовное завещание". Поэтому Вуазен, испытывавший постоянное давление де Ментенон, не смея произнести жестокие слова, решился предложить королю объявить свою волю. При этих достаточно осторожных словах Луи XIV вздрогнул, и, обратясь к канцлеру, сказал:
-- По праву рождения регентство принадлежит герцогу Орлеанскому, и я не хочу, чтобы мое духовное завещание испытывало участь духовной моего отца! Пока мы живы, то сможем сделать все, что пожелаем, но после смерти мы меньше и бессильнее всякого частного лица!
С этого времени начинаются многочисленные интриги, так опечалившие последние дни жизни Луи XIV. Когда все увидели, что ни внушения духовника, ни советы канцлера, ни просьбы де Ментенон, словом, ничто не помогает, интриганы решили оставить короля в одиночестве, без развлечений, в печали возраста и сожалениях о прошедшем. Снова и снова пугали Луи XIV мнимыми преступлениями герцога Орлеанского или молчали в присутствии короля. Когда король приходил к де Ментенон, к своим незаконнорожденным детям, которых он сделал законными принцами, то от него удалялись, а если он требовал, чтобы его не покидали, то на него дулись, если он отдавал какое-нибудь распоряжение, то демонстрировали всевозможную медленность неохотного исполнения.
Изнуренный этой непрестанной войной, Луи XIV признал себя побежденным, видя себя менее счастливым в борьбе со своим вторым семейством, чем в противостоянии Европе. Изнеможенный король отдал требуемое духовное завещание, но, отдавая его тем, кто так желали его получить, он сказал:
-- Я делаю это только потому, что вы так его требуете, но боюсь, как бы с ним не случилось того же, что и с завещанием моего отца!
Однажды утром к выходу короля были приглашены первый президент и генерал-прокурор. Луи XIV пригласил их в свой кабинет, вынул из стола запечатанный конверт и, передавая его, сказал:
-- Господа! Вот мое духовное завещание! Никто не знает, что в нем содержится, и я вверяю его вам для передачи в Парламент, которому не могу дать большего доказательства моего уважения и доверия!