Жизнь становится сплошным исполнением желания, душа -- весталкой, обязанной поддерживать священный пламень любви.
Часто с наступлением ночи мы отправлялись в маленький лесок позади дома. Там мы прислушивались к веселой гармонии вечера, думая о том часе, когда окажемся в объятиях друг друга. В другие дни мы все утро проводили в постели, не пропуская даже солнца к нам в комнату. Занавеси были низко спущены, и на время внешняя жизнь для нас не существовала. Одна только Нанина имела право открывать нашу дверь, но только чтобы принести нам завтрак, -- мы ели, не поднимаясь, и все время прерывали еду смехом и шутками... Затем засыпали на несколько минут, потому что, отдаваясь любви, мы были похожи на двух упрямых пловцов, которые появляются на поверхности воды только затем, чтобы перевести дыхание.
Однако я подмечал иногда у Маргариты грустную задумчивость и даже слезы. Я спрашивал ее, откуда эта внезапная грусть, и она мне отвечала:
-- Наша любовь, Арман, не похожа на обыкновенную любовь. Ты меня любишь так, как будто я никому до тебя не принадлежала, и я боюсь, что впоследствии, раскаявшись в своей любви и начав меня упрекать за мое прошлое, ты вынудишь меня вести ту же жизнь, из которой меня вывел. Ведь, испробовав новой жизни, я не перенесу теперь той, другой! Скажи мне, что ты меня никогда не покинешь.
-- Клянусь тебе!
При этих словах она взглянула на меня, как бы желая прочесть в моих глазах, насколько чистосердечна клятва, потом бросилась в мои объятия и, спрятав голову на моей груди, сказала:
-- Ты не знаешь, как я люблю тебя!
Однажды вечером мы сидели, облокотившись о подоконник, смотрели на луну, с трудом поднимавшуюся с облачного ложа, и прислушивались к ветерку, шумевшему в ветвях деревьев. Мы сидели обнявшись и не разговаривая. Вдруг Маргарита сказала мне:
-- Вот и зима наступила, хочешь поехать куда-нибудь?
-- Но куда?