При виде этого немого и вместе с тем выразительного горя я почувствовал себя растроганным. Я мысленно сравнивал эту бледную, плачущую женщину с той, которая насмехалась надо мной в оперетте.
-- Вы не уйдете, -- сказал я, встав перед дверью.
-- Почему?
-- Потому что я люблю тебя, несмотря на то, что ты мне сделала. Я не переставал тебя любить и не пущу тебя.
-- А завтра прогоните меня, не правда ли? Нет, это невозможно! Наши дороги разошлись, не будем пытаться их соединять. Вы начнете, может быть, меня презирать, а теперь вы меня только ненавидите.
-- Нет, Маргарита! -- воскликнул я, чувствуя снова, что во мне проснулись любовь и желание. -- Нет, я забуду все, и мы будем счастливы, как мы этого хотели.
Маргарита с сомнением покачала головой и сказала:
-- Я ваша раба, ваша собака! Вы можете делать со мной что угодно, возьмите меня, я ваша.
Сняв пальто и шляпу, она бросила их на диван и начала быстро расстегивать лиф: у нее снова начинался припадок, кровь прилила к голове и душила ее. Раздался хриплый и сухой кашель.
-- Велите кучеру, -- попросила она, -- ехать домой.