Моя мать также не умела объяснить мне этих несообразностей, а только, качая головой, говорила:
-- У этой барыни, кажется, совсем нет здравого смысла! Бедная девочка! Что она готовит дочери, которая, по твоим словам, мила и красива!
Г-н Риц, которому я также рассказал о моем визите к графине и о вынесенном впечатлении, сказал мне следующее:
-- Жизнь объяснит вам эти странности. Слепите хорошенький бюст с этой девицы, даже статую во весь рост, если мать предложит -- чему я не удивлюсь, но забудьте думать о них. Право, не стоит.
На следующий день явились ко мне графиня с Изой, и я начал бюст, который под названием "Пробуждение" положил фундамент моей известности. В три дня я его окончил и снял слепки с рук и ног моей прелестной модели. "Бабушка", как фамильярно звала Иза свою мать, приходила в такой экстаз от красоты дочери, что, изъяви я желание вылепить ее всю с натуры, она бы позволила, как и предвидел мой старый учитель!
Пребывание их в Париже продолжалось, и у них вошло в привычку посещать меня ежедневно.
Иза чувствовала себя в моей мастерской как дома, смеялась, играла, работала, пела, спала; кончилось тем, что она вошла в сущность моей работы, жизни, моих мыслей. Даже постоянное присутствие матери не тяготило меня. Ее нескончаемая, непрерывная болтовня убаюкивала меня, как мотив восточной мелодии, к которой ухо привыкает. Мне было хорошо с ними, и я однажды сказал:
-- Хотелось бы мне таким образом всю жизнь прожить!
-- И мне также! -- подхватила Иза. -- Мама, не остаться ли нам в Париже?
-- Ты знаешь, что это невозможно! Что из тебя будет?