-- Ты не хотела ехать в деревню, -- говорил Эдмон жене своей, -- и вот деревня сама к тебе приехала и даже зиму пробудет с тобою.
По целым часам просиживали влюбленные в этом таинственном приюте любви, в который спущенные жалюзи пропускали нерешительный полусвет, напоминавший первые осенние сумерки. Эдмон не хотел, чтоб чужая рука касалась даже платья Елены.
-- Пока я жив, -- говорил он, -- никто, даже горничная, тебя не коснется. Это не ревность, а эгоизм. Мне кажется, от каждого прикосновения грубой руки улетучится одна из тонких частиц благоуханной твоей красоты.
Выезжая с нею, он сам выносил ее до кареты, чтобы ее нога не касалась земли, закрывал ее, закутывал, чтобы посторонние взоры не могли видеть ее красоту, которою один он считал себя вправе наслаждаться, в карете он ее усаживал, как ребенка.
"В поле!" -- отвечали они на вопрос кучера, куда ехать.
Эта прогулка устраивалась обыкновенно по вечерам, и до двух часов ночи они там оставались в страстном самозабвении.
"Спой что-нибудь", -- говорил ей иногда Эдмон, и окончание ее песни сопровождалось всегда нескончаемым поцелуем.
Воротившись домой, Эдмон сам переодевал Елену. Однажды вечером во время сна, он вышел незаметно из дома, пошел к цветочнице, купил все розы, сколько их было в ее магазине, и, возвратившись домой, убрал ими постель Елены.
Она проснулась вся в цветах.
Он не знал, что придумать, чем выразить, определить ей всю силу любви своей.