Через три недели, точно, весь дом будто ожил.
Елена сидела у постели больного. Эдмон говорил с трудом, но уже смотрел сознательно и держал жену за руку.
-- Ты много плакала в эти три недели, -- говорил он ей слабым голосом. -- Ангел! Как ты должна была страдать! Ужасная болезнь! Жить и не видеть тех, кого любишь! Я тебя чувствовал здесь, возле себя, потому что сердце мое связано с твоим невидимою нитью -- и не мог видеть тебя, не мог говорить: бессознательный бред покрывал все, что я хотел сказать...
-- Бедный друг!
-- О! Если я возвращусь к жизни, ты будешь самою счастливою женщиною в мире -- я этого хочу. Где же моя мать? Моя мать? Знаешь, я почти забыл про нее, увидав тебя! Я тебя так люблю, что любовь воротилась ко мне раньше сознания.
-- Она в зале; она знает, как любишь ты встречать меня при своем пробуждении, и нарочно ушла, видя, что ты уже вне опасности. "Я ему теперь не нужна", -- сказала она. -- Как она тебя любит, Эдмон!
-- Отыщи ее, -- сказал Эдмон -- и его глаза наполнились слезами при мысли о святой любви матери, -- нужно ее побранить, что не дождалась моего пробуждения. Ты меня не ревнуешь к ней?..
-- Она ревнует...
-- Друг мой, она отдала мне все свое сердце и не может привыкнуть к мысли, что в моем есть место и другой привязанности. Умри ты, Елена, -- я застрелюсь, но если умрет мать -- я, кажется, сам умру с горя. Приведи ее.
Елена поцеловала в лоб мужа и пошла в залу.