Г-же де Мортонь было лет сорок восемь, и она уже смотрелась совсем старухой: вязала чулок и носила очки. На ней почти всегда было темно-зеленое платье и чепчик цвета Анжелики. (Мы совсем потеряли из виду Анжелику. Достойная гувернантка, оставшись одна в доме доктора, каждое утро ходила в церковь св. Фомы прочесть молитву о выздоровлении мужа Елены; возвращаясь же домой, по обыкновению засыпала над "Кенильвортским замком"). Должно полагать, что в молодости г-жа де Мортонь была хороша. В ней еще сохранились свежесть лица и белизна рук. Ее полнота ручалась убедительно за ее здоровье и правильный род жизни.
Г-жа де Пере не ошиблась: девица Лоранса де Мортонь была точно очень хороша, и ей было шестнадцать лет. Ее черные волосы вились от природы, большие глаза, до того блестящие и живые, что сразу нельзя рассмотреть, какого они цвета, а они были голубые, смотрели смело, даже несколько дико, что придавало ее красоте восточный характер. Ее рот был, может быть, несоразмерно велик, но зато показывал такие прекрасные зубы, что при них можно было примириться с этим недостатком.
Поэт сравнил бы гибкость ее стана с тростником или пальмою.
Замечу мимоходом: отчего обыкновенно говорят -- гибкий, как пальма, когда пальма, напротив, одно из самых негибких деревьев?
На Лорансе Мортонь было черное с закрытым лифом платье.
Она с любопытством рассматривала Эдмона.
Ее сильная натура едва понимала существование слабой, болезненной натуры Эдмона.
-- Что ж делать, полковник, -- заметил Эдмон, когда де Мортонь кончил говорить, -- вам придется изменить своим привычкам и остаться здесь несколько долее. Когда доктор позволит мне выходить, мы с вами постранствуем.
-- Мне эти места нравятся; правда, здесь не то чтобы очень весело, но если жена и Лоранса согласны и если мое общество может вам доставить развлечение, -- кажется, ничто не мешает нам остаться здесь хоть еще на полгода.
-- Конечно, -- отвечала г-жа де Мортонь.