-- Все это ваш муж устроил, Лоранса, -- говорила она, -- он дал мне решимость не принадлежать никому, кроме Эдмона. Я Густаву обязана своим счастьем. Бедный Эдмон! Я еще не знала, любила ли его; теперь благодарю Бога за свою решимость. Вы поймете это: я за него вышла с роковым убеждением, что через каких-нибудь два года он умрет и в молодости оставит меня вдовою -- а теперь вдруг он спасен, нам предстоит такая же, как и другим, будущность, горизонт наш расширился, и нам пророчат долгие годы! Оба мы молоды, оба богаты, любим друг друга, может быть, сильнее, чем в первый день нашей свадьбы, с такими, как вы, друзьями, с таким отцом, как мой, с такою матерью, как г-жа де Пере -- чего же желать нам еще и чего бояться?
-- Да, мы все вполне счастливы, -- отвечала Лоранса.
-- И мы теперь никогда не расстанемся, мы составим одно семейство. Хотите? Наши мужья дружны, как братья.
-- Мы будем дружны, как сестры, -- отвечала г-жа Домон, обнимая Елену.
-- Из Ниццы мы выедем, -- продолжала Елена, -- ваш отец не любит сидеть долго на месте. Мы отправимся путешествовать; сегодня здесь, завтра там; нас связывают любовь, дружба, и мы везде будем счастливы.
Г-жа де Пере часто вмешивалась в их разговоры. Так как вся жизнь ее была в жизни сына, то она более ничего не требовала, как только сопровождать их, уверенная вполне, что с ними ей будет везде хорошо.
Лечение Эдмона продолжалось с успехом почти невероятным. С каждым днем укреплялось здоровье больного: щеки покрывались румянцем, лихорадка пропала, сон был спокоен. Последний признак болезни -- несколько меланхолическое настроение духа -- с каждым днем исчезал.
Месяцев через пять по приезде доктора в Ниццу, он сказал однажды Эдмону:
-- Ну, вы теперь совершенно здоровы, а мне нужно к моим больным, которых я для вас оставил в Париже.
Эдмон и Елена переглянулись.