Он ходил по комнате, тихо разговаривая с самим собою под влиянием требовавших исхода впечатлений.
"Не счастие ли быть любимым этим ребенком? -- говорил он. -- Сколько наслаждения должно быть в чистой любви еще не знакомой с любовью девушки? А она полюбит меня, да, полюбит! Мне это сказала мать, добрая моя мать, никогда не обманывающаяся, когда дело идет обо мне".
Гордость выразилась на лице Эдмона, гордость человека, сознающего, что его любят.
По одному этому выражению г-жа де Пере, не слышавшая его слов, догадалась, что говорил он.
"Он счастлив, -- подумала она. -- Бог милосердный и праведный отвратит от него несчастие", -- было ее второю, последовательною для матери мыслью.
Г-жа де Пере утерла слезы и воротилась в свою комнату: радость, выражавшаяся в каждой черте лица Эдмона, беспрестанно носившегося перед ее глазами, рассеяла ее черные опасения.
Так с первыми лучами солнца дрожат и исчезают призраки, пугавшие ночью ребенка.
Припоминая свою прошедшую, безукоризненную жизнь, привязанность к отцу, преданность и верность мужу, любовь к сыну, душа которого была как бы выражением ее души, г-жа де Пере, понимавшая божество как женщина, убедилась, что чаша страдания минует ее с ее сыном.
Недавние ее слезы показались ей даже смешными, она стала упрекать себя в ребячестве и дошла наконец до того, что сказанное ею же Эдмону насчет письма показалось ей справедливым. Ведь могло же так быть в самом деле? Почему же непременно предполагать другое?
Нужно здесь заметить, что строго религиозное воспитание г-жи де Перс оставило в ней твердое убеждение в Верховную Справедливость.