Де Брион подошел к Клементине и сказал ей:
-- Итак, этот день, кажется, доставил вам немалое счастье?
-- Да, -- отвечала она, -- тем более, когда я вспомню, что Мари много мне обязана; не принимайте этих слов за упрек, -- прибавила она, краснея и улыбаясь.
-- Я знаю все ваши действия, дитя мое, позвольте мне так вас называть, и один Бог видит, как я вам за него благодарен. Позвольте мне, как отцу, как другу, предложить вам что-нибудь на память о сегодняшнем дне. То, что я предлагаю вам, выше всякой цены в моих глазах, потому что эта вещь осталась мне от моей матери; да ведь вам и можно предложить только то, что дорого сердцу, хотя мне и хотелось бы, чтобы вы остались им совершенно довольны. Возьмите же этот футляр -- дайте мне обнять вас, как сестру, и поверьте мне, что этот день останется мне памятен навеки. Я не решался лично подарить вам эту драгоценность, но Мари, г-жа де Брион, -- прибавил он с неописуемой улыбкой, -- этого непременно хотела.
-- Хорошо ли я поступила, моя добрая Клементина? -- спросила Мари, которая вошла в конце этого разговора и бросилась в объятия своей подруги.
Молодые девушки обнялись, и слезы волнения текли по их щекам. Клементина держала в руках подарок, но не решалась раскрыть его, хотя любопытство сильно подстрекало ее. Мари заметила это, взяла футляр, раскрыла его и, вынимая изумрудную, украшенную бриллиантами брошку, пристегнула ее к корсету Клементины. Клементина была ослеплена; ей хотелось непременно выбежать на улицу со своим украшением, чтобы показать его всем и чтобы блеском его ослепить каждого, кто взглянул бы на ее брошь, стоящую тридцать тысяч франков.
Почтовые кареты были готовы к четырем часам пополудни; граф, графиня, Эмануил и его молодая супруга отправились в Париж. Эмануил и его жена были вдвоем в своей карете. Кто хочет знать, что было между ними, о чем говорили они, -- пусть догадывается или припоминает.
XII
Есть явления, которые невозможно описывать. Мы говорим только о том, что нам доступно и возможно сообщить читателю; но нет никакого сомнения, что новобрачные любили друг друга. Эмануил отдал этой любви всю свою молодость, энергию, честолюбие. Когда кто-нибудь, подобно ему, дожил до его лет не любя и потом испытывает это чувство впервые, то оно обыкновенно переполняет сердце, и, как скупой, который вдруг превращается в расточительного, человек не жалеет восторгов, которые накопились в нем и которым он не давал выхода. Де Брион сделался для своей жены тем, чем он должен был быть для своей любовницы; он проводил целые часы у ее ног, любуясь ею, целуя ее, переливая, так сказать, свою жизнь в Мари, которая, отдаваясь вполне этой прелести нового своего положения, платила взаимностью. Ее душа была так невинна, так молода, так наивна, как только может быть душа редкой, истинной девушки! И чиста была книга ее жизни: в ней не было ни одной мысли, которая могла бы назваться порочною, -- ни одного поступка, который имел бы хоть тень неблагородства, -- ни единого слова, которого нельзя было бы повторить во всеуслышание. Эмануил с торжеством перелистывал чистые страницы этой книги, вписывая на каждой из них свое имя, а нежная, любящая Мари отдавалась все более и более осуществлению своих мечтаний.
Много толков наделала эта свадьба в Париже, и появление в свете новобрачных было ожидаемо с нетерпением. Но они не показывались; они не хотели, подчинившись условиям света, нарушите свое очаровательное существование; они предпочли оставаться у себя дома, наедине, делясь и счастьем и наслаждением.