Ты тоже не кажешься мне слишком несчастливой. Как завидно ты создана! Ты освещаешь все, к чему приближаешься, и несчастье не посмеет приблизиться к тебе. Продолжай же такое существование, милая Клементина, -- это тоже не последнее утешение, когда знаешь, что любимые нами существа счастливы; потому что в минуты горя можно приехать к ним и порыться в их сердце, как в кошельке друга. Как доволен должен быть тобою твой муж и как он должен обожать тебя! Вы оба составляете очаровательную пару. Я отсюда вижу твою насмешливую мину и вечную улыбку, которыми ты заставляешь его сердиться и платить поцелуем за твои проделки.
Наконец, прелестная моя г-жа Барилльяр, не считай мою печаль серьезною и не ищи в ней того, чего в ней нет действительно. У меня есть минуты, бесцветные более обыкновенного, в которые я и пишу тебе. Ты не должна порицать меня за это, ибо это может служить доказательством моей доверенности и привязанности. Памятны тебе вечера, проведенные нами в пансионе, когда мы садились друг возле друга, склоняли голову на руки и наблюдали, как потухал огонь камина среди общей тишины и спокойствия? В это время мы обыкновенно составляли наши планы: теперь эти планы приведены в исполнение. Итак, мы заняли свои места в жизни действительной! Сколько перемен в течение нескольких месяцев! Скажи нам тогда кто-нибудь, что теперь мы обе будем уже замужем, мы бы не поверили, а между тем, это была бы истина. Как живо наполняются событиями дни, месяцы и годы; как быстро идут одно за другим ежедневные волнения! За исключением двух, трех часов, которые Эмануил проводит в палате, остальные летят незаметно. Вечера только тянутся вяло. Подумай, что, живя среди удовольствия, я не принимаю в них ни малейшего участия. Мы редко выезжаем в театр и то только в оперу, где я иногда бываю с маман; но теперь опера закрыта. Эмануил не любит света. Шум спектаклей и балов его утомляет; и так как он жертвует собою, когда выезжает со мною, то я предпочитаю жертвовать собою для него моим удовольствием и остаюсь дома. Но тогда он тотчас садится за работу, и я ревную его к бумаге, на которой он пишет, к мысли, которую он обдумывает, к перу, которое он держит в руках. Так что часто, даже всегда, мне делается скучно видеть его за этим занятием. И вот я отбираю у него бумагу и заставляю его сосредоточивать на мне одной все его внимание, что, надо сказать, он и исполняет необыкновенно мило.
Однако надо же быть снисходительным к тому, кто нас любит, а он меня любит сильно. Каждый день он убеждает меня в этом, проявляя то новую заботу обо мне, то самую нежную предупредительность. Он редко является ко мне без сюрприза, который отдает мне с улыбкой и весьма довольный, что я поражаюсь неожиданным подаркам; но эти драгоценные сюрпризы лежат у меня без употребления. Они, как осужденные, заключаются в ящик, и я уверена, что все они выйдут из моды прежде, нежели их кто-нибудь увидит. Иногда мы обедаем у одной из сестер Эмануила, престарелой девы и порядочной ханжи. Я не встречала женщины более угрюмой и скучной. Быть может, она и имеет добрую душу, но доброта эта у нее прикрыта самыми неумолимыми правилами. Она не извиняет ничего, и я невольно избегаю тех, кому судьба не дала права быть женою и матерью и кого Бог лишил самых благороднейших чувств сердца: любви к мужу и любви к детям. Мне не хотелось бы, чтоб эта женщина могла когда-нибудь упрекнуть меня за что бы то ни было. Эмануил, как кажется, разделяет на этот счет мое мнение, потому что он питает к ней более уважение, чем привязанность.
Отчего ты не хочешь приехать в Париж? Тебя ждали сюда весною -- весна прошла, и я все-таки тебя не видела. Если муж твой не может ехать, приезжай одна. Париж не погубит тебя, тем более что в нем ожидает тебя суета.
Пожалуйста, не тревожься, если письмо мое покажется тебе написанным под влиянием грусти. Ведь серые тучки, затмевающие в жаркий летний день солнце, ни для кого не предрекают зимы, а иногда даже не дают и дождя".
Часть третья
I
Возвратимся к Юлии Ловели.
Может быть, читатель был изумлен той странностью, с которой Юлия предалась маркизу де Грижу; но, да будет ему известно: она не слишком дорожила собою, в особенности в тех случаях, когда это могло быть сильным средством к достижению ее целей. Как опытная интриганка, она поняла в одну минуту, к каким результатам могла привести любовь Леона к девице д'Ерми, и, чувствуя себя в состоянии вести это дело с неподражаемой тонкостью, она первым делом решилась приобрести над ним влияние, чтобы не дозволить ему уехать из Парижа. Она предвидела, что развязка этой интриги будет нескоро; но терпение есть свойство вечности, а Юлия поклялась в вечной ненависти к Эмануилу.
Где же было начало этой ненависти? Ведь многие поступали с ней подобно Эмануилу, а между тем, они вовсе не возбуждали в ней этого чувства? Отчего же она не могла простить Эмануилу? Оттого, что он был выше других; оттого, что среди своих бесплодных надежд она решилась на одну минуту слить свое существование с жизнью молодого человека; оттого, что эта связь послужила ей основой многих самых безумных мечтаний, и оттого, что все они были разрушены в одно мгновение посланием де Бриона -- посланием, полным презрения, и, наконец, тем страстным и глубоким чувством, которое зажгла в его душе девица д'Ерми и которое заставило его забыть даже самое имя Ловели.