-- Сударыня, они писаны моей рукой, и если попадутся как-нибудь в руки моего господина, то легко могут погубить меня. Не угодно ли, я продиктую вам их; ибо вам нечего бояться.
Как только Юлия переписала их, он разорвал тотчас же свои копии и вышел.
-- Наконец-то! -- вскричала Юлия, перечитывая эти письма; но мы не беремся описывать улыбку, которою сопровождалось это восклицание.
В это время Леон был у г-жи де Брион. Она начинала уже привыкать к своему положению, да и пора: три дня она плакала, а в три дня можно наплакаться досыта; погода стояла прекрасная; она была так молода; поступок, который сначала поднял в ее душе такое раскаяние, показался ей не совсем неисправимым, к тому же еще Леон был так послушен, так мягок, так скромен; в его любви было столько истины, столько доверия, что нужно же было вознаградить его чем-нибудь за все, что он делал. Поэтому-то Мари и встретила его теперь не со слезами, как вчера, но, едва только он переступил порог ее будуара, она протянула ему руку и сказала: "Благодарю вас!" Она посадила его возле себя, ибо понимала, что для того чтоб приобрести его послушание, не следовало оскорблять его.
-- Вы не сердитесь на меня за вчерашнее письмо? -- сказала она Леону.
-- Я помню только то, которое получил сегодня, -- отвечал он.
-- Как вы добры! -- продолжала она. -- Значит, я не ошиблась; вы любите меня, не так ли?
-- Нужно ли еще вам повторять это? Вы знаете лучше меня самого мои чувства, хотя и отвечаете на них только слезами и раскаянием.
-- Ну хорошо! Я не буду ни плакать, ни грустить, -- и при этих словах вздох невольно вылетел из ее груди.
-- Что вы сказали? -- спросил Леон.