-- Уже! Следовательно, мы близко к тому месту...
И она принялась опять плакать.
-- Скажи мне, Марианна, -- спрашивала Мари, ей нужно было говорить, потому что мысли до того толпились в ее голове, что, казалось, готовы были разломить ее... Она утерла слезы и старалась казаться спокойной. -- Скажи мне, ты старее, ты опытнее меня, могу ли я еще быть счастливой в этом мире? Говори откровенно, как тебе кажется...
-- Да, дочь моя! Бог простит тебя, и ты будешь еще счастлива.
-- Так ты знала женщин, которые, как я, были так же преступны, -- и Бог простил их?
-- Бог строг только к тем, кто не прибегает к нему с раскаянием в своих грехах, дитя мое; но как только раскаяние искренно -- то Он не отказывает в милосердии. Надейся!..
-- Да, надо надеяться, потому что молюсь; и потом, думаю, что счастье, если оно было истинное, не может вдруг разрушиться. Такое счастье было моим уделом, а между тем, я даже не помню своего счастья, до того я настрадалась в последнее время. Но если я забываю настоящее и обращусь к прошлому, то мне не верится, чтоб я могла быть несчастна в будущем. Переносясь памятью в ту комнату, которую я занимала около Клементины у мадам Дюверне, я помню, как я молилась в ней; тогда душа моя еще не была осквернена прикосновением греха, и если молитва моя дошла до престола Всемогущего, то кажется мне, что она должна умилостивить его в настоящем. Престарелый священник наш, -- продолжала Мари, -- сказал мне, прощаясь со мною: "Молись, дочь моя, молись! Сокровище твоей чистой молитвы скопится у ног Создателя, и Он не оставит тебя в годину страданий". Потом ты увезла меня и Клементину; она счастлива, я убеждена в этом; она никогда не подозревала существования зла, оно и не приблизится к ней; а я, которая молилась за других, теперь сама нуждаюсь в их молитвах за себя. Видишь ли, Марианна, если небо спасет Эмануила, я уеду с ним, я свезу его в ту церковь, в которой исповедовал меня наш престарелый священник, и, если он жив еще, я попрошу, чтоб он рассказал ему, кем я была некогда, чтобы заставить его забыть, кем я сделалась теперь. Я сведу его в комнату, занимаемую мною в пансионе, я окружу себя всеми малютками, ангелами невинности, которые своими поцелуями омоют мое заблуждение. Я очищусь, так сказать, воспоминанием о чистоте моего сердца и прикрою молитвою и добродетелью свой проступок, и он, как труп, обложенный цветами, исчезнет под ними.
Казалось, Мари успокоилась: она перестала плакать, но не переставала молиться.
-- Ты увидишь, Марианна, до какой степени я сделаюсь доброю, как я буду любить дочь! Увидишь, что я совершенно изменю прежний образ жизни; я молода еще, мне только 20 лет, следовательно, мне остается еще много времени, чтоб изгладить свое преступление, не правда ли? К тому же моя мать будет молить обо мне Бога, она теперь близка к нему. Да, Марианна, ты почти права: я еще могу надеяться.
Между тем дорога все сокращалась. Мари инстинктивно выглянула из окна кареты: луна серебристым лучом освещала поляну -- и г-жа де Брион невольно предалась созерцанию величественной картины ночи. Ей казалось, что среди этого безмолвия ее молитва легче дойдет до неба, и что оно было так же милостиво, как прозрачно и чисто, и, увлеченная этой мыслью, она почти забыла, откуда и куда она едет. Но вскоре Мари заметила, что движение кареты стало медленнее.