-- Доктор! И сами-то вы, кажется, прихварываете? Предупреждаю вас, я не возьмусь вас пользовать.
-- Не беспокойтесь, если бы суждено было умирать от моей болезни, то меня уже давно бы не было на свете.
Они вошли в гостиную; барон приподнялся, как будто желая пойти им навстречу; но на просьбу графа не беспокоиться он снова уселся. Мари подошла к отцу и поцеловала его.
-- Ты должна быть чрезвычайно утомлена сегодня, милое дитя, -- сказал ей граф.
-- Мы только и ждали вас, -- отвечала она, -- чтобы попросить позволения уйти в свои комнаты.
-- Сию минуту; но прежде... ты знаешь, -- продолжал граф тихо и целуя дочь, -- мы не были сегодня в капелле, и потому ты должна вознаградить меня... садись же и сыграй мне что-нибудь.
-- С охотой, но что же?
И она начала "Молитву Моисея". Мари исполнила ее с таким чувством, что, когда раздались одобрительные аплодисменты, она, растроганная сама, бросилась в объятия графа, утирая слезу, готовую упасть с ее ресниц. Эмануил тоже поддался впечатлению, которое ощущают все при исполнении этой пьесы, и, когда Мари подошла к нему, он поблагодарил ее с видимым волнением. Потом он посмотрел на нее с большим вниманием, которого до сих пор не обращал, ибо считал ее еще ребенком, но, увидев и судя по тому, как она понимает и чувствует музыку, он с этой минуты признал ее женщиною. Эмануил стал разбирать ее наружность, и этот анализ произвел на него до того благоприятное впечатление, что когда она выходила с Клементиной из гостиной, то Эмануил проводил ее взором, исполненным нежного удивления и, обращаясь к графу, сказал: "Какое прелестное дитя!"
-- Вы любите музыку? -- спросил граф.
-- Да, особенно ту, которая заставляет плакать; слезы -- это испарина души, которая никогда не вредит.