-- Поговорите лучше съ нею!-- произнесла м-ссъ Чокъ съ величественнымъ презрѣніемъ.
-- Я этого не сдѣлаю.
-- Почему?
-- Потому что ты станешь меня разспрашивать и все равно не повѣришь мнѣ, что бы я ни сказалъ.
-- Итакъ, ты отказываешься идти?-- спросила она дрогнувшимъ голосомъ.
-- Отказываюсь. Почему бы тебѣ не пойти самой?
М-ссъ Чокъ смотрѣла на него нѣсколько секундъ въ гнѣвномъ безмолвіи, затѣмъ, подобравъ юбки, величественно выплыла въ садъ, и м-ръ Чокъ вздохнулъ съ облегченіемъ, услышавъ, что свистъ прекратился. Но когда она возвратилась, лицо ея выражало такое негодованіе, что м-ръ Чокъ, не смѣя ее разспрашивать, окаменѣлъ на мѣстѣ.
На слѣдующій день за завтракомъ м-ру Чоку пришлось плохо. Выказывать сочувствіе м-ссъ Чокъ, сумрачно разливавшей кофе, и разыгрывать роль человѣка, ни о чемъ не догадывающагося,-- было свыше его силъ. Онъ старался дѣлать какъ можно менѣе шума, разбивая яйцо, но, тѣмъ не менѣе, онъ все время чувствовалъ за себѣ ея укоризненный взглядъ, между тѣмъ какъ она демонстративно отставила отъ своего прибора поджаренный хлѣбъ и яйца.
-- Ты ничего не кушаешь, моя милая,-- сказалъ м-ръ Чокъ.
-- Я не въ состояніи проглотить ни кусочка,-- было отвѣтомъ.