Доктор Дебро продолжал навещать больную, и каждый раз, оставляя ее, был все более мрачен и встревожен.
Он убедился, что положение больной абсолютно безнадежно, и сердце его нестерпимо болело за малютку дочь.
Бледная, молчаливая девочка целыми днями сидела на кровати подле матери с горестным выражением на лице.
Жозен как-то сказала девочке, что матери необходимо полное спокойствие. Трогательно было видеть, как после этого малютка часами сидела, почти не двигаясь и не выпуская руки матери из своей.
Нельзя было упрекнуть мадам Жозен в недостаточной заботливости о своих постояльцах. Она неутомимо и усердно ухаживала за больной и за ее маленькой дочерью, мысленно восхищаясь своей самоотверженностью.
-- Ну, кто, кроме меня, способен так лелеять больную, так баловать ее ребенка? Я считаю их своими, -- твердила она сыну. -- Беспомощные, безродные, они только во мне одной и нашли опору. Они, положительно, мои, мои!
Самообольщаясь и теша себя этим, мадам Жозен хотела непременно уверить себя в том, что она не преследует корыстной цели.
Дней двенадцать спустя по узкой улице Гретны, по дороге к перевозу двигалась скромная погребальная процессия. Встречные, уступая дорогу, внимательно оглядывали Эдраста Жозена, одетого с иголочки и сидевшего с доктором Дебро в открытой коляске, единственном экипаже, следовавшем за гробом.
-- Это какая-то иностранка, родственница Жозен, -- говорили в толпе. -- Она недавно приехала из Техаса с маленькой дочкой, а вчера умерла. Вчера же ночью, говорят, и девочка заболела и лежит без памяти. Вот отчего не видно госпожи Жозен. К ним в дом страшно зайти. Старик доктор говорит, что горячка такого вида заразна.
Вернувшись, Эдраст нашел свою мать сидящею в качалке подле кровати, где в беспамятстве лежала леди Джен. Волнистые волосы ее рассыпались по подушке. Синие круги под глазами и горячечный румянец на щеках были верным признаком, что ребенок заразился от своей матери тифом.