Утромъ, во время завтрака, жена продолжала убиваться о предстоявшей, по ея мнѣнію, смерти бэби. Кое-какъ мнѣ удалось убѣдить ее, что она ночью обсчиталась, что часы пробили вовсе не тринадцать, а какъ слѣдуетъ двѣнадцать, и моя милая женушка повеселѣла.
Однако въ полдень часы, дѣйствительно, пробили тринадцать, — это я слышалъ ужъ собственными ушами, — и страхи жены не только возобновились, но прямо удвоились. Теперь она была увѣрена, что мы оба, т.-е. я и бэби, умремъ одновременно, и что она останется бездѣтною вдовою. Всѣ мои попытки обратить дѣло въ шутку еще больше взволновали жену. Она забилась въ истерикѣ и принялась кричать, что, навѣрное, я и самъ чувствую надъ собою вѣяніе смерти, только мужественно скрываю это, чтобы успокоить ее, но это совершенно напрасно, такъ какъ она сама настолько мужественна, чтобы покориться неизбѣжному. Потомъ она объявила, что если бы не противный Бёгльсъ съ его вѣчными «подцѣпочками», то ничего бы и не было.
Въ полночь часы дали третье «предостереженіе», и жена отнесла это къ смерти своей тети Мэри. Глубоко вздохнувъ, она выразила желаніе не слышать боя этихъ зловѣщихъ часовъ и укорила меня въ пристрастіи къ «старому хламу, полному всякихъ ужасовъ».
На слѣдующій день часы четыре раза били тринадцать, и это нѣсколько ободрило жену; она сказала, что если суждено сразу умереть всему нашему семейству, не исключая и ея самой, то никому не будетъ обидно. По всей вѣроятности, разразится какая-нибудь эпидемія, которая, какъ извѣстно, въ нѣсколько дней можетъ очистить полміра отъ его населенія.
Умирать въ большой компаніи вовсе не казалось моей женѣ страшнымъ.
Цѣлый мѣсяцъ наши колдовскіе часы предвѣщали все новыя и новыя смерти; мы ихъ насчитали столько, что списокъ извѣстныхъ намъ людей, къ которымъ могли бы относиться вѣщіе удары часового молоточка, уподоблялся спискамъ убитыхъ въ большомъ сраженіи.
Наконецъ часамъ, очевидно, надоѣло быть прорицателями однѣхъ смертей, и они занялись выбиваніемъ безобидныхъ чиселъ, отъ одного до сорока девяти включительно.
Самымъ любимымъ ихъ числомъ было тридцать два, но разъ въ день они обязательно били сорокъ девять. Больше сорока девяти они никогда не били. Почему они не рѣшались пробить пятьдесятъ и больше, я объяснить не могу.
Часы эти цѣлы и въ настоящее время, когда я пишу эти строки, но, разумѣется, никто давно уже не пользуется ими, поэтому я въ началѣ очерка и сказалъ о нихъ, какъ о «бывшихъ» у меня.
Слѣжу за ихъ разнообразными прихотями одинъ я и знаю, что, напримѣръ, въ извѣстный періодъ, они то бьютъ нѣсколько разъ въ теченіе одного часа, то ни разу не пробьютъ въ продолженіе нѣсколькихъ часовъ. Должно-быть, натѣшившись всласть, они потомъ отдыхаютъ.