— Полно, полно, — говорю, — соберитесь съ духомъ и будьте мужчиной. Не думайте объ этомъ. Скажите себѣ: — не поддамся ни за что. Идемте, сейчасъ мы завернемъ за уголъ, и вы больше не увидите ее. Ну же, возьмите мою руку, и побѣжимъ бѣгомъ.
Онъ нерѣшительно дѣлаетъ два-три шага и снова останавливается.
— Нѣтъ, дружище, — говоритъ онъ съ такой горькой улыбкой, что самое каменное сердце содрогнется отъ жалости. — Не могу. Я слишкомъ привыкъ къ этому. Теперь ужь не отвыкнешь. Зайдите пока въ ресторанъ; я сейчасъ вернусь къ вамъ. Не горюйте обо мнѣ; не стоитъ.
И онъ уходитъ нетвердыми шагами, а я съ досадой направляюсь въ первое попавшееся кафе, и сидя за рюмкой абсента или коньяку благодарю Провидѣніе за то, что съ молоду умѣлъ обуздать свое почтеніе къ храмамъ.
Немного погодя онъ является и садится рядомъ со мной.
Въ глазахъ его свѣтится дикое, нездоровое возбужденіе; онъ старается скрыть сознаніе своего проступка подъ личиной натянутой веселости.
— Какая прекрасная напрестольная пелена, — шепчетъ онъ мнѣ съ энтузіазмомъ, который только усиливаетъ мое состраданіе, такъ какъ свидѣтельствуетъ о его неизлѣчимости.
— А рака! — просто поэма! Я въ жизнь свою не видалъ такого великолѣпнаго саркофага!
Я молчу, такъ какъ говорить въ данную минуту было бы безполезно. Но вечеромъ, когда мы остаемся одни въ нашихъ кроватяхъ, и все вокругъ насъ погружается въ тишину, какой можно ожидать въ отелѣ, гдѣ постоянно пріѣзжаютъ и отъѣзжаютъ путешественники съ громоздкимъ багажомъ, — я обращаюсь къ нему съ кроткимъ упрекомъ. Дабы не впадать въ тонъ проповѣдника, я напираю на практическую сторону вопроса.
— Какъ же мы ухитримся посѣтить тѣ мѣста — говорю я, — которыя намъ дѣйствительно нужно посѣтить — кафе, театры, концерты, увеселительные сады, танцклассы — если будемъ тратить драгоцѣнное время на бѣготню по церквямъ и соборамъ?