Ромъ и табакъ оказались для этого моряка единственными предметами, достойными покупки, поэтому онъ ничего другого и не могъ придумать.
Навѣрно и наши утописты недалеко ушли отъ этого простого человѣка. Попробуйте спросить ихъ, чего еще останется человѣчеству желать, когда ихъ «рай» уже осуществится на землѣ, когда вся жизнь для людей будетъ оборудована электричествомъ, когда даже мыслить и говорить они будутъ посредствомъ электричества. Что же тогда останется господамъ утопистамъ отвѣтить, какъ не слѣдующее:
— Тогда люди будутъ желать еще больше электричества.
Эти господа знаютъ электричество. Они видятъ электрическій свѣтъ, слышали кое-что объ электрическихъ лодкахъ и омнибусахъ. Быть-можетъ, они даже имѣли удовольствіе лично испытать на себѣ «электрическій» толчокъ на трамвайной линіи. Извѣстенъ имъ и электрическій телеграфъ.
Поэтому, зная, что электричество примѣняется уже для четырехъ надобностей, имъ не трудно «вообразить» себѣ, что оно можетъ быть примѣнимо и для нѣсколько сотъ другихъ надобностей, а самые «великіе» изъ нихъ могутъ представить себѣ примѣненіе этой силы даже въ нѣсколькихъ тысячахъ случаяхъ; помыслить же о новой силѣ, совершенно отличной отъ всѣхъ до сихъ поръ извѣстныхъ силъ природы, они не въ состояніи.
Человѣческая мысль не можетъ быть уподоблена фейерверку который во время горѣнія создаетъ новыя формы и новые виды. Нѣтъ, человѣческая мысль скорѣе походитъ на дерево, которое растетъ такъ медленно, что вы подолгу можете простаивать предъ нимъ и не замѣчать его роста. Это дерево много тысячъ лѣтъ назадъ было опущено въ землю крохотнымъ, слабенькимъ хиленькимъ росточкомъ. Люди берегли его, лелѣяли, жертвовали своей славой и самою жизнью ради его цѣлости и роста; самые выдающіеся изъ людей съ трудомъ проскальзывали въ тотъ крѣпко огороженный садъ въ которомъ таилось чудесное дерево, и становились на смѣну прежнихъ, отошедшихъ на покой садовниковъ. Оставшіеся у ограды товарищи звали ихъ обратно, звали поиграть въмужей съ лукомъ и копьемъ, срывать улыбки съ розовыхъ дѣвичьихъ губокъ и принимать участіе въ пирахъ и пляскахъ, а не превращаться въ озабоченную няньку какого-то тамъ ни на что не годнаго хилаго отростка.
Однако одни самоотверженные пѣстуны смѣнялись другими, и деревцо росло и крѣпло. Надъ нимъ проносились ураганы невѣжества, но не могли его сгубить; вокругъ него пылали жаркіе огни суевѣрій, но пѣстуны бросались въ самую середину этихъ огней и тушили ихъ цѣною собственной жизни, и деревцо росло и росло.
Потомъ чела своего великодушные люди питали зеленую листву драгоцѣннаго растенія, слезами очей своихъ увлажняли вокругъ него почву, кровью сердца своего поливали его корешки.
Шли годы и вѣка; деревцо росло и цвѣло и понемногу превратилось въ большое дерево, все выше и выше поднимавшее свою вершину, все шире и шире раскидывавшее свои сучья и вѣтви. И съ каждымъ годомъ оно давало новые отростки и всѣ больше и больше развертывалось на немъ подъ ласковымъсолнца свѣжихъ листочковъ, цвѣточковъ и сладкихъ плодовъ.
За столѣтіями шли тысячелѣтія, и взлѣянное съ такимъ трудомъ дерево разрослось, въ цѣлый лѣсъ. Но всѣ деревья этого лѣса — лишь отростки того дерева, которое было посажено въ день рожденія человѣчества. Всѣ ихъ стволы вышли изъ нѣдръ того стараго коряваго прото ствола, который былъ мягкимъ, нѣжнымъ зеленымъ росточкомъ въ тѣ дни, когда сѣдовласое время было еще свѣтлокудрымъ дитятей, а питающіе ихъ соки добываются корнями, обвивающимися вокругъ костей умершихъ.