И я написалъ большой очеркъ, посвященный исключительно одной природѣ, о тѣхъ чувствахъ и мысляхъ, которыя она пробуждаетъ въ человѣческой душѣ. Смѣло могу сказать, — зачѣмъ же скрывать правду, хотя-бы она и была въ нашу собственную пользу? — что этотъ очеркъ былъ полонъ возвышенныхъ представленій, яркихъ мыслей и свѣжаго остроумія. Въ немъ былъ только одинъ недостатокъ: онъ былъ слишкомъ хорошъ; въ немъ не было ни одной плоскости или пошлости для обыкновеннаго читателя, который поэтому могъ найти его «скучнымъ».

Очень досадно, что я не могу ничего дословно припомнить изъ этого очерка; если бы могъ, я просто-напросто помѣстилъ бы здѣсь его лучшія мѣста, чтобы вы сами могли судить объ его красотахъ, а не вѣрить мнѣ на слово, что они дѣйствительно были. Но я не сохранилъ этого очерка, и у меня въпамяти осталось только одно воспоминаніе о немъ.

Я очень гордился своимъ новымъ очеркомъ и, вернувшись въ городъ, первымъ дѣломъ понесъ свое произведеніе къ одному изъ моихъ пріятелей, извѣстному литературному критику. Разумѣется, плохую, даже второстепенную вещь я никогда не рѣшился бы представить этому критику, зная, что это могло бы доставить ему только лишнее огорченіе.

Съ его согласія я самъ прочелъ ему свой очеркъ, а когда кончилъ, предложилъ обычный въ такихъ случаяхъ вопросъ:

— Ну, какъ тебѣ это кажется?

— Великолѣпно! — отозвался онъ. — Я и не подозрѣвалъ, что ты до такой степени свѣдущъ въ древней литературѣ. Нѣтъ почти ни одного классическаго произведенія, изъ котораго ты не позаимствовалъ бы кое-чего. Не могу только припомнить, откуда ты взялъ заключительную идею… Впрочемъ, быть-можетъ, она твоя собственная?

Дальше онъ сказалъ, что если его догадка вѣрна, т.-е. если тѣ размышленія, которыми я заключилъ свой очеркъ, принадлежатъ самому мнѣ, то лучше ихъ уничтожить, потому что увѣнчиваніе такой прекрасной, единственной въ своемъ родѣ компиляціи со страницъ древнихъ авторовъ только бы испортило ея цѣнность.

Затѣмъ онъ началъ перечислять имена тѣхъ давнымъ-давно отошедшихъ въ вѣчность писателей, поэтовъ и мыслителей, трудами которыхъ, по его мнѣнію, я воспользовался.

— Ты ошибаешься! — горячо возразилъ я, когда настолько пришелъ въ себя отъ поразившаго меня изумленія, что оказался въ состояніи управлять своимъ языкомъ. — Это вовсе не компиляція, а чистѣйшій оригиналъ.

Я записывалъ только то, что приходило мнѣ на умъ само собою, безъ всякихъ вспомогательныхъ средствъ. Изъ всѣхъ перечисленныхъ тобою лицъ я читалъ только Шекспира; остальныхъ же знаю только по именамъ.