-- Да, теперь, когда мне больше сорока лет, когда лучшие годы моей жизни прошли! -- ответил поэт. -- Как муж, я должен сказать, что мне не в чем раскаиваться. Лучшей жены и пожелать нельзя; мои дети прелестны. Я прожил мирную жизнь благополучного гражданина. Но будь я верен своему призванию, я бы ушел в пустыню -- единственное место, где может и должен жить учитель жизни, пророк. Всякий художник обручен с Искусством. Женитьба для него безнравственный поступок. Если бы я мог начать жизнь сначала, я бы остался холостяком.
-- Время, как видите, приносит с собою возмездие, -- засмеялась мистрис Кэмльфорд. -- В двадцать лет этот молодец грозил покончить с собой, если я не выйду за него замуж, на что я, наконец, согласилась, питая к нему искреннюю антипатию. Теперь, по прошествии двадцати лет, когда я, наконец, успела привыкнуть к нему, он спокойно заявляет, что без меня ему бы жилось лучше.
-- В свое время я кое-где слышал о вашем замужестве, -- сказала мистрис Армитэдж.
-- Вы, кажется, были страстно влюблены в кого- то другого, не правда ли?
-- Не принимает ли наш разговор довольно опасное направление? -- засмеялась мистрис Кэмльфорд.
-- Я как раз думала то же самое, -- согласилась мистрис Иверэтт. -- Можно подумать, что нами овладела какая-то странная сила, заставляющая нас вслух высказывать свои мысли.
-- Боюсь, что первоначальным виновником являюсь я, -- сказал мистер Армитэдж. -- Но как здесь стало душно в комнате. Не пойти ли нам всем лечь спать?
Старинная лампа, подвешенная в закопченной балке потолка, издала слабый жалобный звук и погасла.
Тень старинного собора протянулась через всю комнату, освещённую теперь лишь редкими лучами месяца, которым удавалось пробиться сквозь завесу туч. На противоположном конце стола сидел маленький старичок, с остреньким лицом, гладко выбритый и в большом парике.
-- Прошу прощения, -- сказал он. Он говорил по-английски, но с сильным немецким акцентом. -- Мне кажется, что в данном случаем мы можем оказать друг другу услугу.