Мы рѣшили отправиться въ ближайшую субботу изъ Кингстона. Гаррисъ и я поѣдемъ туда и наймемъ лодку до Чертсея, а Джорджъ, которому нельзя отлучиться изъ Сити до двухъ часовъ (онъ ходитъ въ контору спать отъ десяти до четырехъ ежедневно, за исключеніемъ субботы, когда его будятъ и выпроваживаютъ въ два часа), пріѣдетъ позднѣе. Будемъ мы "ночевать въ полѣ" или останавливаться въ гостиницахъ?
Джорджъ и я стояли за ночевку въ полѣ. Это такъ дико, привольно, патріархально!
Багряные лучи заходящаго солнца тихо гаснутъ среди холодныхъ, мрачныхъ облаковъ. Птицы умолкаютъ, и только жалобный стонъ водяной курочки да рѣзкій крикъ коростеля нарушаютъ таинственную тишину сонныхъ водъ, въ которыхъ умирающій день испускаетъ послѣднее дыханіе.
Изъ темныхъ рощъ безшумно выскользаютъ духи ночи, сѣрыя тѣни; гася послѣдніе отблески свѣта, разбѣгаются они неслышными, незримыми стонами по прибрежнымъ лугамъ, по тоскливо шумящимъ камышамъ; а ночь съ своего мрачнаго престола развертываетъ свои черныя крылья надъ потемнѣвшимъ міромъ и воцаряется въ своемъ волшебномъ дворцѣ, озаренномъ мерцающими звѣздами.
Мы причаливаемъ къ какому-нибудь укромному уголку, раскидываемъ палатку и варимъ на кострѣ скромный ужинъ. Потомъ закуриваемъ трубки и коротаемъ время въ веселой бесѣдѣ, между тѣмъ какъ рѣка плещется вокругъ нашей лодки и разсказываетъ намъ свои чудесныя старинныя сказки, тихо напѣваетъ свою старую колыбельную пѣсенку, которую поетъ уже столько тысячелѣтій и будетъ пѣть еще много тысячелѣтій, прежде чѣмъ голосъ ея станетъ хриплымъ и разбитымъ отъ старости, и намъ чудится порою, что мы, столько разъ покоившіеся на ея зыбкомъ лонѣ, понимаемъ эту пѣсенку, хотя и не можемъ передать ее словами.
Мы сидимъ на ея берегу, пока луна поднимается на горизонтѣ и цѣлуетъ ее братскимъ поцѣлуемъ и стискиваетъ ее въ своихъ серебряныхъ объятіяхъ; слушаемъ, какъ она струится съ вѣчной пѣсней, съ вѣчнымъ ропотомъ къ своему господину -- морю, пока наши голоса не замрутъ и трубки не потухнутъ, и довольно дюжинные, обыкновенные молодые люди, мы чувствуемъ необычайную полноту мыслей, грустныхъ и въ то же время сладкихъ, и теряемъ охоту говорить, и, наконецъ, улыбаемся, встаемъ, выколачиваемъ пепелъ изъ потухшихъ трубокъ, желаемъ другъ другу "покойной ночи" и, убаюканные ропотомъ волнъ и шумомъ деревьевъ, засыпаемъ при свѣтѣ величавыхъ, спокойныхъ звѣздъ. Мы видимъ во снѣ, что земля снова помолодѣла и блещетъ юностью, какъ сотни вѣковъ тому назадъ, когда заботы и печали еще не избороздили морщинами ея лица, а грѣхи и безуміе ея дѣтей еще не состарили ея любящаго сердца; когда пороки мишурной цивилизаціи еще не вырвали насъ изъ ея нѣжныхъ объятій, а ядовитый смѣхъ искусственнаго условнаго быта еще не заставилъ насъ стыдиться простой жизни на ея широкомъ лонѣ, гдѣ тысячи лѣтъ тому назадъ родилось человѣчество...
--А что, если пойдетъ дождь? -- спросилъ Гаррисъ.
Гарриса рѣшительно ничѣмъ не проберешь. Въ немъ нѣтъ ни на грошъ поэзіи, никакихъ порывовъ къ недосягаемому. Гаррисъ никогда не "плачетъ, не зная о чемъ". Если вы замѣтите у Гарриса слезы на глазахъ, то будьте увѣрены, что онъ наѣлся сырого лука или хватилъ лишняго.
Если вамъ случится стоять съ Гаррисомъ на берегу моря, и вы скажете ему:
--Слышите! Это русалки поютъ глубоко подъ шумными волнами; это звучитъ похоронная пѣснь морскихъ духовъ надъ тѣлами утопленниковъ, опутанныхъ водорослями, -- онъ возьметъ васъ подъ-руку и отвѣтитъ: