Наконецъ, я заснулъ, но проспалъ недолго, такъ какъ что-то жесткое воткнулось мнѣ въ спину. Мнѣ снилось, будто я проглотилъ соверенъ, и вотъ мнѣ сверлятъ буравомъ спину, чтобы вытащить его. Это было очень непріятно, и я сказалъ, что оставлю у себя монету и возвращу ее въ концѣ мѣсяца. Но мнѣ отвѣчали, что лучше достать ее сейчасъ же, потому что иначе на нее наростутъ проценты. Я разсердился и сталъ браниться, и тогда буравъ повернули такъ свирѣпо, что я проснулся отъ боли.
Въ лодкѣ было душно, и голова у меня болѣла, такъ что я рѣшился выбраться на свѣжій воздухъ. Я напялилъ на себя, что попалось подъ руку, -- кое-что изъ своей одежды, кое-что Джорджа и Гарриса -- и выбрался изъ-подъ парусины на берегъ.
Ночь была чудная. Луна зашла, и земля осталась наединѣ съ звѣздами. Казалось, она бесѣдуетъ съ ними, своими сестрами, пока дѣти ея спятъ, бесѣдуетъ о великихъ тайнахъ на языкѣ, недоступномъ для человѣческаго слуха.
Насъ пугаютъ эти странныя, холодныя, свѣтлыя звѣзды. Мы точно дѣти, забравшіяся въ величавый храмъ, гдѣ обитаетъ божество, о которомъ они знаютъ, но которому не умѣютъ молиться. И стоя подъ высокими сводами, прислушиваясь къ отзвукамъ эхо, они томятся не то ожиданіемъ, не то страхомъ, что вотъ-вотъ явится какой-нибудь ужасный призракъ.
А между тѣмъ, ночь исполнена такого могущества и спокойствія. Въ ея присутствіи наши маленькія горести стыдливо прячутся. День былъ полонъ заботъ и суеты, и наши сердца были полны горечи и злобы, и міръ казался намъ такимъ жестокимъ и несправедливымъ. Но вотъ является ночь, и, подобно любящей матери, тихонько кладетъ руку на наши разгоряченныя головы, поворачиваетъ къ себѣ наши заплаканныя лица и улыбается намъ. И хотя она молчитъ, но мы чувствуемъ, что она готова прижать насъ къ своей груди, и наша скорбь утихаетъ.
Иногда наше горе такъ серьезно и глубоко, что мы переносимъ его молча, не находя словъ для жалобы. Сердце ночи исполнено жалости; она не можетъ утолить нашей скорби, и беретъ насъ за руку и уноситъ на своихъ темныхъ крыльяхъ далеко отъ этого жалкаго міра. И хоть на мгновеніе мы ощущаемъ присутствіе Того, Кто могущественнѣе самой ночи, въ чьемъ присутствіи жизнь озаряется дивнымъ свѣтомъ и лежитъ передъ нами, какъ развернутая книга, и мы узнаемъ тогда, что Страданіе и Горе только ангелы Божіи.
Только тотъ, кто изнемогаетъ подъ игомъ скорби, могъ видѣть этотъ дивный свѣтъ; но разсказать о немъ онъ не можетъ.
Однажды въ дикой, угрюмой мѣстности ѣхало нѣсколько рыцарей и путь ихъ лежалъ черезъ темный лѣсъ, гдѣ колючіе кустарники сплелись въ густую сѣть и рвали тѣло того, кто сбивался съ тропинки. Листья и вѣтви были такъ густы, что ни единый лучъ не проникалъ сквозь нихъ.
Одинъ изъ рыцарей отбился отъ товарищей и уже не вернулся къ нимъ, такъ что они оплакивали его, какъ мертваго.
Наконецъ, они добрались до прекраснаго замка, который и былъ цѣлью ихъ пути, и провели въ немъ много дней въ весельи и радости. Однажды вечеромъ, когда они сидѣли въ залѣ вокругъ камина и коротали время за бутылкой, явился тотъ товарищъ, котораго они считали погибшимъ. Платье его было въ лохмотьямъ, тѣло покрыто ранами, но лицо свѣтилось глубокой радостью.