— Я почти никогда не бываю дома, — ответил Чарли, — мне нельзя— опасно.
— Почему? — спросила миссис Кук, ерзая от волнения на стуле.
— Если б я вам сказал правду, то вы потеряли бы свое, хорошее мнение обо мне.
— Ну, не так-то много его уж и осталось, — заметила миссис Кук, вспылив.
Чарли ничего не ответил, и когда, наконец, заговорил, то обратился не к ней, а к старику, и притом с таким подавленным видом, что у всех присутствующих сжалось сердце. Он почти не обращал внимания на Эмму; когда же миссис Кук заговорила опять о мелочной лавке, то он заявил, что лавка эта достанется не ему, а более счастливому человеку.
К тому времени, когда они сели ужинать, у них было такое же угнетенное настроение, как и у самого Чарли.
Из его намеков они поняли, что полиция ищет его, а миссис Кук в третий и последний раз (но на самом деле, это был скорее сто третий) спросила его, какое именно преступление совершил он, как вдруг у входной двери неожиданно раздался такой резкий стук, что старик Кук и маленький Билль одновременно порезали себе рты.
— Есть тут кто по имени Эмма Кук? — спросил мужской голос открывавшего дверь Билля.
— Она вон там, — ответил мальчик.
Вслед за ним в комнату вошел Джек Бэйтс,