-- Ахъ! вы не хотите быть мнѣ полезны,-- пробормотала она, внезапно отвернулась отъ него и ушла въ гостиную, подбирая свой длинный шлейфъ.
III.
"Elle ne doute de rien!" говорилъ себѣ Литльморъ, уходя изъ гостинницы, и повторилъ эту фразу Уотервилю.
-- Она хочетъ быть порядочной,-- прибавилъ онъ;-- но это ей не удастся. Она слишкомъ поздно за это берется; ей нельзя уже быть ничѣмъ, кромѣ полу-порядочной.
И сталъ доказывать, что въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ она останется неисправимой: у ней нѣтъ деликатности, нѣтъ скромности, нѣтъ застѣнчивости. Она способна прямо брякнуть: "Вы меня не уважаете!" Развѣ прилично женщинѣ говорить такія вещи!
-- Это зависитъ отъ того, что она этимъ хочетъ сказать.
Уотервиль любилъ вникать въ смыслъ вещей.
-- Чѣмъ больше она хочетъ сказать, тѣмъ менѣе ей слѣдуетъ говорить!-- объявилъ Литльморъ.
Но, однако, онъ снова навѣдался въ отель Мёрисъ и при первой же оказіи повелъ туда и Уотервиля. Секретарь посольства, не часто бывавшій въ гостяхъ у дамъ двусмысленнаго характера, приготовился встрѣтить въ миссисъ Гедвей весьма любопытный типъ. Онъ боялся, что она можетъ быть опасна; но считалъ себя, однако, застрахованнымъ. Предметомъ его поклоненія въ настоящее время была его родина, или, вѣрнѣе сказать, министерство иностранныхъ дѣлъ. Онъ не желалъ, чтобы его отвлекали отъ этого служенія. Кромѣ того у него былъ свой собственный идеалъ привлекательной женщины, болѣе простого типа, чѣмъ эта блестящая, улыбающаяся, болтливая дочь "западныхъ территорій". Женщина, которую бы онъ нашелъ въ его вкусѣ, должна была бы быть спокойнаго нрава, любить интимную жизнь, предоставлять, наконецъ, человѣка по временамъ ему самому. Миссисъ Гедвей была самолюбива, фамильярна, навязчива; она вѣчно приставала или обвиняла, требовала объясненій или оправданій, говорила такія вещи, на которыя приходилось отвѣчать. Все это сопровождалось радужными взглядами и обворожительными улыбками и всякими другими любезностями, но въ общемъ нѣсколько утомляло. У ней была нѣкоторая своеобразная привлекательность, огромное желаніе нравиться и замѣчательная коллекція нарядовъ и драгоцѣнныхъ украшеній; но она была слишкомъ жива и озабоченна, а невозможно же было требовать отъ другихъ людей, чтобы они раздѣляли ея озабоченность.
Она желала бывать въ свѣтѣ, прекрасно! но для ея холостыхъ посѣтителей не было никакого резона желать, чтобы она туда попала, такъ какъ ихъ привлекало въ ея гостиную какъ разъ отсутствіе обычныхъ свѣтскихъ стѣсненій. Несомнѣнно, что она одна могла замѣнить собою дюжину другихъ женщинъ и должна была бы довольствоваться такимъ тріумфомъ. Литльморъ говорилъ Уотервилю, что она глупо дѣлаетъ, желая карабкаться наверхъ. Ея мѣсто какъ разъ внизу. Она, повидимому, безсознательно раздражала его; даже ея тщетныя попытки къ самообразованію -- она стала вдругъ завзятымъ критикомъ, и впрямь и вкривь толковала о великихъ произведеніяхъ нашего вѣка -- заключали въ себѣ смутное притязаніе на сочувствіе, которое было несносно для человѣка, не желавшаго измѣнять разъ составленныхъ понятій, освященныхъ притомъ воспоминаніями, которыя можно было даже назвать нѣжными. Но въ ней была, однако одна безспорно привлекательная черта: она была необыкновенно разнообразна. Даже Уотервиль вынужденъ былъ сознаться, что элементъ неожиданности не исключался изъ его понятія объ идеально-спокойной женщины. Само собой разумѣется, что сюрпризы бываютъ двоякаго сорта: пріятные и непріятные, а миссисъ Гедвей безпристрастно расточала и тѣ, и другіе. Она легко восторгалась, наивно восклицала, проявляла любопытство особы, выросшей въ странѣ, гдѣ все ново и многое безобразно, и которая при естественной склонности къ искусствамъ и удобствамъ жизни, въ поздней жизненной порѣ начинаетъ знакомиться съ нѣкоторыми утонченными обычаями и высшими удовольствіями. Она была провинціалка, это сразу было видно; но одной стороной своего существа была чистѣйшей парижанкой -- если быть парижанкой должно считаться мѣриломъ успѣха,-- и именно, быстротой, съ какою она схватывала идеи на лету и пользовалась всѣми обстоятельствами.-- Дайте срокъ,-- говорила она Литльмору, наблюдавшему за ея развитіемъ съ примѣсью восхищенія и досады,-- и я все узнаю, что мнѣ нужно.-- Она любила говорить о себѣ какъ о бѣдной дикаркѣ, которая старается подобрать крупицы образованія, и эти выходки производили большой эффектъ, благодаря ея изящной наружности, безукоризненному костюму и блестящимъ манерамъ.