Я молча смотрела на нее с грустной улыбкой.
— Мне кажется, с тех пор как у вас открылись глаза, вы видите больше, чем я.
Это и подтвердилось, когда она, чуть-чуть покраснев, сказала:
— Теперь я понимаю, что он проделывал в школе. — И со своей простодушной прямотой, с каким-то чуть ли не смешным разочарованием она кивнула. — Он воровал!
Я задумалась над этим, стараясь быть как можно более беспристрастной.
— Что ж, вполне возможно.
Ее как будто изумило, что я отнеслась к этому так спокойно.
— Воровал письма!
Она не могла знать, чем объясняется мое спокойствие, правду сказать, скорее внешнее, и я отговорилась, как смогла.
— Надо думать, что у него для этого были какие-то более осмысленные цели: ведь в письме, которое я положила вчера на стол, нет ничего, на чем бы он мог сыграть — там только просьба о свидании, — и ему, по-видимому, уже стыдно, что он зашел так далеко ради такого пустяка, — вот вчера вечером у него это и было на душе, — ему хотелось сознаться.