Итак, отец по обыкновению настоял на своем; мама неблагородно изменила мне в последнюю минуту, и я, продержавшись одна в течение трех дней, сказала им, что они могут делать со мной, что хотят! Отец пропустил три парохода, один за другим, оставаясь в Париже, чтоб убеждать меня. Ты знаешь, он точь в точь школьный учитель в "Покинутой деревне" Гольдсмита -- даже будучи побежденным, он продолжал убеждать. Они с мамой объездили семейств семнадцать -- они откуда-то добыли адреса -- а я легла на диван и отказалась от всякого участия в этом деле. Наконец, они договорились, и меня препроводили в учреждение, из которого пишу тебе. Пишу тебе из недр парижского manage, из бездны второстепенного пансиона.
Отец оставил Париж только когда, по его мнению, удобно устроил нас здесь, и объявил madame de Maison-Rouge -- хозяйке дома, главе "семейства", -- что просит ее обратить особенное внимание на мое французское произношение. Как нарочно, в произношении-то я всего сильнее; упомяни он о родах и идиомах, замечание его имело бы какой-нибудь смысл. Но у бедного папа совсем нет такта, и недостаток этот особенно резко обнаружился с тех пор, как он побывал в Европе. Как бы то ни было, он пробудет в отсутствии три месяца, и мы с мамой вздохнем свободнее, положение будет менее напряженное. Должна признаться, что нам дышится свободнее, чем я ожидала, в доме, где мы уже прожили с неделю. До нашего переезда я была убеждена, что дом этот окажется заведением самого низкого пошиба; но должна признаться, что в этом отношении приятно обманулась. Французы так умны, что умеют управлять даже подобным домом. Конечно, очень неприятно жить среди чужих, но так как, в сущности, не живи я у madame de Maison-Rouge, я не жила бы в Сен-Жерменском предместье.
Комнаты наши очень мило убраны, стол замечательно хорош. Мама находит все -- дом и жильцов, нравы и обычаи очень забавными, но ее позабавить нетрудно. Что до меня, я, как тебе известно, требую одного: чтобы меня оставили в покое и не навязывали мне ничьего общества. Я никогда не чувствовала недостатка в обществе по своему вкусу, и не думаю, чтоб когда-нибудь ощутила его, пока в своем уме. Но, как я уже сказала, дом прекрасно поставлен, и мне удается делать, что хочу, -- это, как ты знаешь, мое любимое занятие. У madame de Maison-Rouge бездна такта -- гораздо больше, чем у бедного отца. Она -- что здесь называют, une belle femme, т.е. высокая, некрасивая женщина, с претензиями. Одевается она отлично, говорить может обо всем, и хотя она очень хорошая копия с настоящей леди, но вечером, за обеденным столом, когда она улыбается и раскланивается при входе пансионеров, а сама все время глаз не спускает с блюд и слуг, я не могу ее видеть, чтоб не вспомнить какую-нибудь dame de comptoir[*приказчица (франц.) ], красующуюся в углу магазина или ресторана. Я уверена, что, несмотря на свое звучное имя, она некогда была dame de comptoir. Я также уверена, что, несмотря на свои улыбки и на любезности, которые она расточает всем и каждому, она всех нас ненавидит и готова была бы нас убить. Она -- суровая, умная француженка, которой хотелось бы веселиться и наслаждаться Парижем, и ей, должно быть, тоска смертная проводить все свое время среди глупых англичан, которые бормочут ей нескладные французские фразы. Когда-нибудь она отравит суп или красное вино; но надеюсь, что это случится после нашего с мамой отъезда. У нее две дочери, которые, хотя одна положительно хорошенькая, -- бледные копии с матери.
Остальное "семейство" состоит, главным образом, из наших возлюбленных соотечественников и еще более возлюбленных англичан. Здесь имеется англичанин с сестрою, они, кажется, довольно милые люди. Он замечательно красив, но страшно ломается и принимает крайне покровительственный тон, в особенности по отношению к нам, американцам; надеюсь, что мне скоро представится случай хорошенько отделать его. Сестра его -- прехорошенькая и, кажется, очень милая, но по туалету она воплощенная Британия. У нас есть также очень любезный француз, -- маленького роста, -- французы, когда они милы, обыкновенно очаровательны, и немец, довольно высокий, белокурый, похожий на большого белого быка; да двое американцев, кроме нас с матерью. Один из них, молодой человек из Бостона -- с эстетическими наклонностями, который толкует о том, что сегодня: настоящий день во вкусе Corot[*Камиль Каро -- французский пейзажист (1796-1875)] и пр. Другая -- молодая особа, девушка, существо женского пола, право не знаю, как назвать ее, -- из Вермонта или Миннесоты, или другой какой-нибудь местности в том же роде. Эта молодая особа -- самый необыкновенный экземпляр безыскусстного янкеизма, какой я когда-либо встречала; она положительно ужасна. Три раза была у Clementine из-за твоей юбки, и пр.
IV
Луис Леверетт из Парижа, к Гарварду Тремонту, Бостон.
25 сентября
Дорогой Гарвард,
Я осуществил свой план, на который намекнул тебе в моем последнем письме, и сожалею только об одном -- что не сделал этого раньше. В сущности говоря, человеческая природа -- самая любопытная вещь в мире, но открывается она только перед истинно усердным изыскателем. В этой жизни гостиниц и железнодорожных поездов, которой довольствуются так многие из наших соотечественников в этом странном Старом Свете, недостает содержания, и я приходил в отчаяние, видя, как далеко я сам зашел по этой пыльной, торной дороге. Я, однако, постоянно желал свернуть в сторону на какую-нибудь менее избитую дорожку, нырнуть поглубже и посмотреть, что мне удастся открыть. Но случая никогда не представлялось; почему-то мне никогда не встречается тех случаев, о которых мы слышим и читаем, -- тех казусов, которые случаются с людьми в романах и биографиях. А между тем я постоянно настороже, чтобы воспользоваться всяким просветом, какой может представиться, постоянно ищу впечатлений, ощущений, даже приключений.
Главное -- жить, чувствовать, сознавать свои способности, а не проходить через жизнь механически и апатично, точно письмо через почтамт. Бывают минуты, дорогой Гарвард, когда мне кажется, будто я действительно способен на все -- capable de tout[*способен на все ( франц.) ], как здесь говорят -- на величайшие излишества так же, как на величайшее геройство. О, иметь возможность сказать, что жил -- qu ' on а va си[*в полную меру (франц.) ], как говорят французы, -- мысль эта имеет для меня неизъяснимое обаяние. Ты, может быть, возразишь, что сказать это легко, но главная штука в том, чтобы заставить людей поверить тебе! Кроме того, я не хочу ложных ощущений, полученных из вторых рук, я хочу знания, оставляющего по себе следы -- рубцы, пятна, мечты! Боюсь, что я тебя скандализирую, может быть, даже пугаю. Если ты поделишься моими замечаниями с кем-нибудь из членов клуба в West - Ceder Street, пожалуйста, смягчи их, насколько велит твоя осторожность. Что до тебя, ты знаешь, что я всегда имел сильное желание несколько ознакомиться с действительной жизнью французов. Тебе известна моя сильная симпатия к французам, моя природная склонность смотреть на жизнь с французской точки зрения. Я сочувствую артистическому темпераменту; помню, как ты иногда намекал мне, что находишь мой собственный темперамент слишком артистическим. Не думаю, чтоб в Бостоне существовало истинное сочувствие артистическому темпераменту; мы стремимся подвести все под мерку добра и зла. И в Бостоне нельзя жить -- on ne peut pas vivre[*нельзя жить (франц.) ], как здесь говорят. Я не хочу этим сказать, что там нельзя было обитать -- множество людей ухитряются это делать, -- но нельзя жить эстетической жизнью, скажу даже -- чувственной. Вот почему меня всегда так сильно тянуло к французам, которые так эстетичны, так чувственны. Как мне жаль, что Теофиля Готье более нет; мне так приятно было бы посетить его, сказать ему, насколько я ему обязан. Он был жив в последний мой приезд сюда; но, как ты знаешь, я тогда путешествовал с Джонсонами, которые лишены всяких эстетических наклонностей и которые заставляли меня стыдиться моего артистического темперамента. Если б я вздумал навестить великого апостола красоты, мне пришлось бы отправляться к нему потихоньку -- en cachette[*тайком (франц.) ], как говорят здесь, а это не в моей натуре, я люблю все делать откровенно, на чистоту, nanuement, au grand jour. В этом вся штука -- быть свободным, откровенным, наивным. Кажется, Мэтью Арнольд говорит это где-то -- или Суинберн, или Патер?