Натиск египтян был направлен, главным образом, на центр персов, где во главе своей гвардии сражался сам царь. Нападение возобновлялось с такой страшной настойчивостью, что гвардия уже заколебалась, когда Бартия в решительную минуту подошел со своей конницей, воодушевив оробевших новым мужеством, и, сам сражаясь как лев, решил, наконец, участь дня своей храбростью и стремительностью конной атаки.
Персы с неудержимым восторгом приветствовали юношу, громко называли его 'победителем при Пелусии' и 'лучшим из Ахеменидов'.
Эти крики донеслись до ушей царя и возбудили в нем глубокую злобу. Он сознавал, что дрался, не щадя себя, с геройским мужеством и силой исполина; а между тем битва все-таки была бы проиграна, если бы этот мальчишка не подарил ему победы. Брат, уже отравивший ему счастье в любви, теперь отнимал у него половину военной славы. Камбис ясно чувствовал, что ненавидит брата, и кулаки его судорожно сжались, когда он увидел молодого героя, сияющего благородным сознанием подвига.
Раненый Фанес оставался в своем шатре. Подле него, с трудом переводя дыхание, лежал Аристомах.
- Оракул все-таки солгал, - прошептал спартанец. - Я умираю и никогда не увижу родины.
- Он сказал тебе правду, - отвечал Фанес. - Вспомни последние слова Пифии:
'В утлой ладье ты пристанешь к желанному берегу.
Мир и покой обретут твои ноги усталые'.
Разве для тебя не ясен смысл этих слов? Он разумел утлую ладью Харона, которая должна перевезти тебя в последнее отечество, в великое место успокоения всех странников, в царство Гадеса.
- Ты прав, друг мой; да, путь мой ведет уж к Гадесу.