Ермий взглянул на него вопросительно, а Павел продолжал:
-- Если бы ты вспомнил, как необходим сон для твоего отца, то сегодня ночью лежал бы смирнехонько.
-- Я никак не мог, -- возразил досадливым тоном Ермий. -- Ты же знаешь, я порядком отхлестал себя.
-- И поделом, потому что тебя следовало побить, как гадкого мальчишку!
Ермий взглянул заносчиво на укоряющего друга. Темный румянец вспыхнул на его щеках; он вспомнил слова пастушки, пусть-де пожалуется на нее своей няньке, и воскликнул запальчиво:
-- Так я не позволю говорить со мной; я больше не ребенок!
-- Вот как! И не для отца? -- перебил его Павел и взглянул при этом на юношу так удивленно и вопросительно, что Ермий смутился и отвел глаза в сторону.
-- Я думаю, нельзя похвалить, если человек портит остаток жизни именно тому, который только ради него и хотел бы еще пожить.
-- Да, я готов был бы лежать спокойно, потому что люблю отца не хуже других.
-- Ну да, ты его не бьешь, -- возразил Павел, -- ты приносишь ему хлеб и воду, и не выпьешь вино, которое дает тебе епископ от причастия, чтобы отнести больному. Конечно, это что-нибудь да значит, но этого еще далеко не довольно!