-- Я люблю ее, -- воскликнула Марфана, -- и украшу ее могилу лучшими моими цветами. Позволь мне и с твоих цветущих мирт отрезать несколько веток для венка!
-- Завтра, завтра, дитя мое, -- возразила Дорофея. -- Теперь ложись спать, потому что уже очень поздно.
-- Позволь мне еще остаться, -- просила девушка, -- пока не вернутся Антоний и Иофор.
-- Я охотно помог бы вам искать вашего сына, -- сказал Ермий, -- и если хотите, я справлюсь у рыбаков в Раиту и в Клизме. А что центурион, -- и при этом вопросе молодой воин смутился и потупил глаза, -- не успел найти перед смертью свою убежавшую жену, которую разыскивал с амалекитянином Талибом?
-- Про Сирону все еще ничего не известно, -- ответил Петр. -- И может быть... но ты назвал давеча имя Павла, который был так близок твоему отцу и тебе. А знаешь ли, что именно он так бесстыдно нарушил домашний мир центуриона?
-- Павел? -- воскликнул Ермий, -- да как вы можете это думать?
-- Фебиций нашел его шубу у своей жены, -- произнес Петр строгим тоном. -- Перед нашими глазами дерзкий александриец признал ее за свою и принял терпеливо побои галла. В ту самую ночь, когда ты был отправлен на разведку, он совершил тот постыдный поступок.
-- И Фебиций побил его? -- воскликнул Ермий вне себя. -- А бедный Павел перенес спокойно этот позор и ваши упреки, и все перенес ради меня? Теперь я понимаю, что разумел он! Я встретился с ним после битвы, и он рассказал мне, что отец умер. Прощаясь со мною, он сказал, что он величайший из всех грешников, потом прибавил, что в оазисе я это услышу. Но я знаю его лучше; это великодушный и добрый человек, и я не могу терпеть, чтобы его позорили и поносили из-за меня.
Ермий вскочил с своего места, но, увидя, что все смотрят на него с изумлением, постарался успокоиться и сказал:
-- Павел никогда и не видал Сирону, и я повторяю еще раз: если кто может похвалиться добротою, чистотою и безвинностью, то именно он. Ради меня и чтобы избавить меня от наказания, а отца моего от горя, он взял на себя чужую вину. Как это похоже на него, нашего верного и честного друга! Но ни минуты долее не будет тяготеть над ним это подозрение и этот позор!