-- Кто тебе это сказал?..
-- Разве он стал бы предлагать мне свои драгоценности, если бы не нуждался в деньгах?
-- Это только... я могу только... -- проговорила, запинаясь, Арсиноя, не привыкшая лгать. -- Мне не хотелось бы только признаться ему.
-- Но я ведь видел, каким невинным способом достался тебе флакон, -- возразил купец. -- А Керавну нет и необходимости знать об этой вещице. Вообрази, что ты ее разбила и осколки лежат вон там, в глубине моря. Какую из этих вещей ценит твой отец меньше всего?
-- Старый меч Антония, -- отвечала девушка, лицо которой снова прояснилось. -- Он говорит, что это оружие слишком длинно и слишком узко для того назначения, которое ему приписывают. Я, со своей стороны, думаю, что это вовсе не меч, а просто вертел.
-- Я велю завтра употребить его в моей кухне, -- сказал купец, -- но теперь я предлагаю за него две тысячи драхм. Я возьму его с собой, а через несколько часов пришлю следуемую за него сумму. Ладно ли будет так?..
Вместо ответа Арсиноя соскользнула со стола и радостно захлопала в ладоши.
-- Скажи ему только, -- продолжал купец, -- что я мог так много заплатить теперь за такой меч лишь потому, что император, наверное, пожелает посмотреть на вещи, побывавшие в руках у Юлия Цезаря, Марка Антония, Октавиана Августа и других великих римлян в Египте. Пусть вон та старуха несет вертел за мною. На дворе ждет меня мой слуга, который спрячет его под свой хитон и так донесет до самой моей кухни. Ведь если нести его открыто, то, пожалуй, встречные знатоки станут мне завидовать, а недобрых взглядов следует беречься.
Купец засмеялся, спрятал флакон, отдал меч старухе и дружески простился с девушкой.
Как только Арсиноя осталась одна, она побежала в спальню, чтобы надеть башмаки, накинуть покрывало и поспешить в папирусную мастерскую.