-- На расстоянии около получаса отсюда, -- отвечала за Селену вдова Анна.
-- Так далеко ее теперь нельзя даже нести на носилках, -- сказал врач.
-- Я должна отправиться домой! -- вскричала Селена решительно, делая попытку подняться.
-- Вздор! -- вскричал врач. -- Кроме того, я просил бы не делать подобных движений. Спокойно лежать, терпеть, быть послушной, иначе эта дурная штука еще прескверно кончится. Лихорадка уже началась и сегодня вечером еще усилится. Она не имеет никакого отношения к сломанной ноге и связана главным образом с воспаленной раной на голове. Нельзя ли, -- продолжал он, обращаясь к Анне, -- устроить ей здесь постель, на которой она могла бы лежать до тех пор, пока мастерская не откроется снова?
-- Скорее я умру! -- вскричала Селена и попыталась высвободить ногу из рук врача.
-- Тише, тише, милая девочка, -- упрашивала вдова успокаивающим тоном. -- Я знаю, куда тебя отнести. Мой дом находится в саду госпожи Павлины, вдовы Пудента, недалеко, у самого моря, не дальше тысячи шагов отсюда. Там ни в мягкой постели, ни в заботливом уходе недостатка не будет. Хорошие носилки готовы, и мне кажется...
-- Это все-таки порядочно далеко, -- прервал ее врач, -- но, разумеется, за нею нигде не может быть лучшего ухода, чем у тебя, Анна. Так попробуем; и я провожу ее, чтобы переломать ноги проклятым носильщикам, если они не будут идти ровным шагом.
Селена не противилась этому распоряжению и охотно приняла питье, поданное ей врачом, но тихо плакала, когда ее укладывали на носилки и осторожно положили подушку под ногу.
На улице, куда ее вынесли через боковые ворота, ее сознание вновь затуманилось, и точно сквозь сон слышала она голос врача, напоминавшего носильщикам об осторожности, точно сквозь сон видела на улице людей, проходивших мимо нее или проезжавших верхом и в повозках. Затем она заметила, что ее несут через большой сад, и наконец смутно почувствовала, как ее укладывают в постель.
С этих пор ею овладели грезы, но неоднократные подергивания лица и по временам быстрое движение руки, хватавшейся за голову, доказывали, что действительность не вполне ушла от нее.