-- Государь, -- пробормотал Габиний, -- я, право, не знаю...
-- Но я, как мне кажется, знаю, -- прервал его император, -- что ты пытался ввести меня в заблуждение и свалить свою собственную вину на чужие плечи.
-- Великий цезарь, я... я мог бы... -- говорил лигуриец; его худое лицо начало покрываться смертельною бледностью.
-- Ты обвинил смотрителя в дурном поступке, -- возразил Адриан, -- но я знаю людей и знаю также, что еще ни один вор не умер от того, что его назвали мошенником. Только незаслуженный позор может причинить смерть.
-- Керавн был полнокровен, и страх, когда он узнал, что ты император...
-- Этот страх, может быть, ускорил его конец, -- прервал его Адриан, -- но мозаика в его квартире стоит миллион сестерций, и теперь, когда я смотрел тебе прямо в глаза, я знаю, что ты не такой человек, чтобы не соблазниться, когда тебе, все равно при каких обстоятельствах, предлагают для покупки такое произведение, как эта картина. Если я не ошибаюсь, то Керавн отверг твое предложение уступить тебе находящееся в его квартире сокровище. Наверное, так оно и было! Теперь оставь меня. Я хочу остаться один.
Габиний с множеством поклонов, пятясь задом, пошел к двери и затем, бормоча про себя бессильные проклятия, вышел из Лохиадского дворца.
Новый слуга смотрителя, старая негритянка, Мастор, портной и его раб помогали Арсиное уложить тело отца на ложе. Раб закрыл Керавну глаза.
Он был мертв. Все и каждый говорил это несчастной девушке, но она не могла поверить.
Когда она осталась одна со старой рабой и умершим, она подняла его тяжелую несгибавшуюся руку, и, как только выпустила ее, рука упала вниз подобно свинцовой гире.