-- Ты?
-- Да, я! Суровая Бальбилла сойдет наконец с высокого Олимпа недоступности и перестанет презирать непоколебимый грунт поклонения своего верного Вера.
-- О, этот грунт, этот каменный грунт! -- засмеялась девушка. -- Ходить по поверхности вон того моря мне кажется более благоразумным, чем гулять по такому грунту.
-- Попробуй только!
-- Нет надобности. Луцилла за меня сделала уже эту пробу. Твое толкование никуда не годится. Толкование императора мне кажется гораздо лучшим.
-- В чем оно состоит?
-- В том, что я оставлю поэзию и предамся серьезным научным занятиям. Он советует мне заняться астрологией.
-- Астрологией, -- сказал Вер и сделался серьезнее. -- Прощай, прекраснейшая, я должен идти к императору.
-- Мы вчера были у него на Лохиаде. Как все изменилось там! Хорошенький домик привратника исчез, веселого движения строителей и художников уже не видно, пестрые мастерские преобразились в скучные обыкновенные залы. Перегородки в зале муз снесены, мой начатый бюст пропал восемь дней тому назад вместе с молодым ветреником, который вел против моих кудрей такую ожесточенную войну, что я уже была готова пожертвовать ими...
-- Без них ты уже не была бы больше Бальбиллой! -- с жаром вскричал Вер. -- Художник отвергает то, что не остается вечно прекрасным, но мы охотно любуемся и теми изящными вещами, которые нравятся нам. Пусть ваятели одевают богинь согласно обычаям более строгих времен и законам своего искусства, но смертные женщины, если они умны, следуют предписаниям моды. Впрочем, мне сердечно жаль этого живого и искусного юношу. Он оскорбил императора, изгнан из дворца и пропал без вести.