После его многократных уверений, что он уже не в состоянии есть больше, старуха все-таки поставила два новых горшка на огонь, говоря, что в тюрьме он, разумеется, изголодался, и если теперь он и насытился так скоро, то, может быть, вслед за тем настоящий аппетит тем сильнее даст себя знать.
Вечером Эвфорион сам повел Поллукса в баню и по возвращении оттуда не отходил от него.
Сознание, что сын находится возле него, доставляло ему какое-то физически приятное ощущение.
Певец обыкновенно не был любопытен, но сегодня не переставал расспрашивать, пока мать не повела сына к приготовленной для него постели.
Когда художник лег, старуха еще раз вошла в его комнату, поцеловала его в лоб и сказала:
-- Сегодня ты еще много думаешь об этой ужасной тюрьме; но завтра ты снова будешь прежним Поллуксом? Не правда ли?
-- Оставь меня, мама, мне уже и так лучше, -- отвечал он с благодарностью. -- Такая постель клонит ко сну, как усыпляющий напиток; вот жесткое дерево в тюрьме -- это нечто совсем другое.
-- Ты ничего не спросил о своей Арсиное, -- заметила Дорида.
-- Что мне до нее? Теперь дай мне спать.
На следующее утро Поллукс был таким же, как в прошлый вечер, и в течение нескольких дней он оставался неизменно в этом же состоянии духа.