Вечером Поллукс попросил ее унести все инструменты.
Она сделала это, когда он пошел спать, и, когда она осветила каморку, в которой складывали посуду с разным хламом, взгляд ее упал на начатую восковую модель, последнюю работу ее несчастного сына.
Тогда ей пришла в голову новая мысль.
Она позвала Эвфориона, велела ему выбросить глину на двор, а модель поставить на стол возле воска.
Сама она положила на стол те самые инструменты, которыми он работал в день их изгнания из Лохиадского дворца, возле прекрасно начатой модели и попросила своего мужа уйти с нею рано утром из дому и не возвращаться до полудня.
-- Вот посмотри, -- сказала она, -- когда он будет стоять перед своим последним произведением и никто не будет мешать ему или смотреть на него, то он найдет опять концы порванных нитей; может быть, ему удастся соединить их и продолжить работу, от которой его оторвали.
Сердце матери не ошиблось.
Когда Поллукс покончил со своим супом, он точно так же, как накануне, подошел к столу, но вид его последней работы подействовал на него совсем иначе, нежели вчера вид глины и воска.
Глаза его засветились. Он ходил вокруг стола и так внимательно, так пристально всматривался в свое произведение, как будто в первый раз видит нечто особенно прекрасное.
В нем живо проснулись воспоминания. Он громко засмеялся, захлопал в ладоши и пробормотал про себя: