-- Оставь меня!-- крикнулъ онъ съ досадой и продолжалъ:-- Если Адріанъ меня спроситъ: "гдѣ были твои дочери во время моего чествованія, Керавнъ", и я долженъ буду отвѣчать: ихъ не было между дочерьми благородныхъ гражданъ,-- то это оскорбитъ кесаря, къ которому я въ сущности душевно расположенъ. Все это я обдумалъ и потому назвалъ ваши имена и обѣщалъ прислать васъ въ собраніе дѣвушекъ въ большой театръ. Вы встрѣтитесь тамъ съ знатнѣйшими матронами и дочерьми благороднѣйшихъ гражданъ города, и лучшіе живописцы и ваятели опредѣлятъ, къ какому роду представленій всего болѣе подходите вы по своей наружности.
-- Но развѣ можемъ мы, отецъ,-- воскликнула Селена,-- показаться на этомъ собраніи въ нашихъ простыхъ одеждахъ, а откуда же возьмемъ денегъ, чтобы достать себѣ новыя?
-- Мы можемъ нарядиться въ чистую бѣлую шерстяную одежду и украсить себя свѣтлыми лентами, и тогда намъ не стыдно будетъ стоять между другими дѣвушками,-- увѣряла Арсиноя, становясь между сестрою и отцомъ.
-- Это не то, что меня озабочиваетъ,-- возразилъ управитель.-- Для собранія-то вы какъ-нибудь одѣнетесь, а вотъ костюмы, костюмы-то!... Только бѣднѣйшимъ гражданамъ совѣтъ выдаетъ средства на ихъ приготовленіе, но насъ, конечно, унизило бы быть причисленными къ бѣднякамъ. Вы меня понимаете, дѣти?
-- Я не буду участвовать въ процессіи,-- рѣшительнымъ голосомъ объявила Селена, но Арсиноя перебила ее:
-- Быть бѣднымъ неудобно и досадно, но это, конечно, не стыдъ. Знатнѣйшіе римляне древнихъ временъ считали честью умереть бѣдными людьми. Наше македонское происхожденіе у насъ останется, если городъ и заплатитъ за наши костюмы.
-- Довольно!-- крикнулъ Керавнъ.-- Уже не въ первый разъ замѣчаю я въ тебѣ такой низкій, не соотвѣтствующій твоему рожденію, образъ мыслей... Невыгоды бѣдности не позорятъ и благороднаго гражданина, но пользоваться тѣми выгодами, которыя она предоставляетъ, онъ можетъ только тогда, когда рѣшается забыть свое благородное происхожденіе.
Управителю стоило не малаго труда выразить, и притомъ въ такой формѣ, эту послѣднюю мысль, которая, вполнѣ передавая то, что онъ чувствовалъ, казалась ему однако чужой, хотя онъ и не ногъ припомнить, отъ кого онъ ее слышалъ. Со всѣми признаками изнеможенія медленно опустился онъ на подушку дивана, занимавшаго глубокую боковую нишу его обширнаго покоя.
Въ этомъ покоѣ, гласило преданіе, Клеопатра раздѣляла съ Антоніемъ тѣ пиршества, изысканная и неподражаемая утонченность которыхъ услащалась всѣми дарами искусства и остроумія.
Именно на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ теперь покоился Керавнъ, стояло нѣкогда ложе, на которомъ возлежали во время трапезы знаменитые любовники, и хотя весь полъ этого помѣщенія былъ прекрасной работы, но здѣсь находилась, составленная изъ разноцвѣтныхъ камней, картина, такъ прекрасно и художественно-исполненная, что Керавнъ всегда строго запрещалъ дѣтямъ становиться на нее ногами. Это, конечно, онъ дѣлалъ не столько изъ уваженія къ этому произведенію искусства, сколько потому, что такое запрещеніе передавалось въ родѣ его отъ отца къ сыну. Картина изображала свадьбу Ѳетиды и Пелея. Диванъ покрывалъ только нижній край этой великолѣпной мозаики, украшенной нѣсколькими группами прелестныхъ амуровъ.