-- Проклятый бродяга!-- бранился Керавнъ.-- Я покажу ему, какъ вести себя въ чужомъ домѣ.
-- Оставь, прошу тебя!-- говорила Селена, увидавъ, что отецъ уже собирается надѣвать желтый палліумъ.-- Что случилось, того уже не воротишь, ссора же и непріятности могутъ лишь повредить тебѣ.
-- Негодяи! И что за нахальный народъ: приходятъ и располагаются въ моемъ дворцѣ, точно у себя дома, съ своими кусающимися дворнягами!-- не унимался управитель, не слушая словъ дочери и расправляя складки своего палліума.
-- Арсиноя!-- прогремѣлъ онъ.-- Да услышитъ ли она меня наконецъ!?
Когда дѣвушка появилась, онъ приказалъ ей разогрѣть щипцы для завивки волосъ.
-- Они уже давно разогрѣты. Пойдемъ со мною въ кухню,-- отвѣчала она.
Керавнъ послѣдовалъ за нею и позволилъ завивать свои крашенные волосы, умащая ихъ благовоннымъ масломъ.
При этой операціи управителя окружили маленькія дѣти, дожидавшіяся киселя, даваемаго имъ обыкновенно въ это время Селеной. На ихъ утреннее привѣтствіе отецъ ласково отвѣчалъ лишь наклоненіемъ головы, такъ какъ Арсиноя крѣпко держала въ щипцахъ его волосы. Только одного слѣпаго Геліоса, хорошенькаго мальчика лѣтъ шести, онъ привлекъ къ себѣ и поцѣловалъ въ щёку. Керавнъ съ особенною нѣжностью любилъ этого ребенка, лишеннаго драгоцѣннѣйшаго органа чувствъ, но, несмотря на то, постоянно веселаго. Онъ разсмѣялся даже, когда мальчикъ, вертясь около сестры, махавшей щипцами, спросилъ его:
-- Знаешь, отецъ, отчего меня иногда сердитъ то, что я ничего не вижу?
-- Ну?-- съ любопытствомъ спросилъ управитель.