-- Деньги?... За что?
-- Ну, если ты хочешь это знать, такъ можешь спросить жреца Афродиты. Нечего тутъ смѣяться, потому что это постыдно, возмутительно!
Такія и тому подобныя замѣчанія слышались въ залѣ, когда распространилось извѣстіе о выборѣ Арсинои для роли Роксаны; въ душахъ торговца и его дочери оно возбудило даже ненависть и горькую вражду.
Праксиллу включили въ число подругъ невѣсты Александра, на что она согласилась безъ возраженія; но, возвращаясь домой, она молча кивнула головой, когда отецъ ея сказалъ:
-- Оставимъ пока все, какъ есть, а за нѣсколько часовъ до начала представленія я пошлю имъ сказать, что ты заболѣла.
Но выборъ Арсинои возбудилъ и радость.
Въ одномъ изъ среднихъ ярусовъ театра сидѣлъ Керавнъ, широко раздвинувъ ноги, красный какъ ракъ, пыхтя и сопя отъ удовольствія; онъ былъ слишкомъ гордъ, чтобы сдвинуть ноги, даже когда братъ Архидикаста старался протѣсниться мимо его, занимавшей два мѣста, особы.
Арсиноя, отъ тонкаго слуха которой не ускользнули ни обвиненія антикварія, ни защита славнаго долговязаго Поллукса, сперва готова была провалиться сквозь землю отъ стыда и страха, теперь же ей было такъ легко, будто она могла унестись на крыльяхъ счастія.
Такого сердечнаго счастія она еще никогда не испытывала. Достигнувъ вмѣстѣ съ отцомъ до перваго темнаго переулка, она бросилась ему на шею, поцѣловала въ обѣ щеки и стала затѣмъ разсказывать, какъ добра была къ ней Юлія, жена префекта, и какъ она съ истиннымъ участіемъ взялась заказать для нея дорогія одежды.
Керавнъ не нашелъ ничего сказать противъ этого и, что было всего удивительнѣе, даже не нашелъ оскорбительнымъ для своего достоинства позволить богатому Плутарху подарить Арсиноѣ драгоцѣнныя украшенія.