Поллуксъ говорилъ съ большимъ жаромъ, но послѣднія слова Селены испугали его и нѣсколько охладили въ немъ порывъ горячаго чувства.
Не получая отвѣта, на свое горькое восклицаніе, дѣвушка заговорила сама, сначала спокойно, потомъ все болѣе взволнованнымъ голосомъ:
-- Ты начинаешь вѣрить мнѣ, и ты правъ. Все, что я дѣлаю для семьи, я дѣлаю не отъ доброты, не изъ любви къ ней, не потому, чтобы благо другихъ было для меня выше моего собственнаго. Отъ отца я унаслѣдовала гордость и мнѣ было бы невыносимо-обидно, еслибы братья и сестры мои ходили оборванными и люди знали, до какой степени мы бѣдны. Для меня всего ужаснѣе болѣзнь въ домѣ, потому что она увеличиваетъ никогда не покидающее меня чувство страха и поглощаетъ послѣднюю сестерцію, и вотъ почему я не хочу, чтобы дѣти голодали! Я не желаю представлять себя хуже, чѣмъ я въ дѣйствительности: мнѣ, конечно, и жаль ихъ, когда онѣ болѣютъ, но радости не приноситъ мнѣ ни одно мое усиліе, ни одно удавшееся мнѣ дѣло; все это развѣ только ослабляетъ мою болѣзнь. Ты спросишь, чего я боюсь?-- Всего, всего, что можетъ случиться, потому что ждать хорошаго я не имѣю основаній. Стучится ли кто-нибудь въ дверь,-- мнѣ такъ и кажется, что это заимодавецъ; на Арсиною глазѣютъ на улицѣ,-- мнѣ уже мерещится позоръ, слѣдующій за нею по пятамъ; если отецъ дѣйствуетъ вопреки предписанію врача,-- я воображаю всѣхъ насъ безъ пристанища и выброшенными на улицу. Трудилась ли я когда-нибудь съ весельемъ? Конечно, я не бываю праздной, но я завидую каждой женщинѣ, которая можетъ сидѣть сложа руки и пользоваться услугами рабынь. Еслибы мнѣ откуда-нибудь достался кладъ; я пальцемъ не двинула бы, просыпаясь тогда, когда солнце уже высоко стоитъ на небѣ, и предоставляя рабамъ заботиться объ отцѣ и дѣтяхъ. Жизнь моя -- одно сплошное горе. Если когда и выпадетъ болѣе счастливый часъ, такъ я только удивляюсь; но не успѣешь оглядѣться, какъ онъ уже прошелъ.
Ваятеля слова эти обдали холодомъ и сердце его, беззавѣтно открывшееся передъ прекрасною подругой дѣтства, болѣзненно сжалось.
Прежде, чѣмъ онъ нашелся, что сказать, чтобъ ободрить и утѣшить ее, во дворцѣ раздался, повторяемый эхомъ, звукъ трубы, сзывавшій рабочихъ на работу.
Селена содрогнулась, плотнѣе окуталась плащомъ, попросила Поллукса позаботиться объ отцѣ и спрятать отъ людскихъ глазъ стоявшее еще передъ нимъ вино, и, забывъ даже свой свѣтильникъ, быстрыми шагами направилась къ двери, черезъ которую пришла.
Поллуксъ поспѣшилъ за нею и, освѣщая ей путь до самаго жилища Керавна, теплыми и чудесно дѣйствовавшими на сердце ея словами добился отъ нея обѣщанія -- еще разъ послужить для него моделью въ своемъ плащѣ.
Черезъ четверть часа управитель уже лежалъ на своей постели, продолжая спать крѣпкимъ сномъ, а Поллуксъ, бросившійся на тюфякъ за своею перегородкой, долго еще думалъ о блѣдной дѣвушкѣ и объ ея окаменѣвшей душѣ.
Наконецъ, задремалъ и онъ. Въ радужномъ снѣ грезилась ему хорошенькая, маленькая Арсиноя, которая безъ него непремѣнно была бы раздавлена, лошадью на, праздникѣ Адониса. Снилось ему, какъ она утащила у Селена миндальный пирогъ и дѣлится съ нимъ похищеннымъ лакомствомъ. Блѣдная сестра не сердилась на это и глядѣла на нихъ съ тихою, доковою улыбкой...